Читаем Musicalia полностью

Думаю, что музыка Дебюсси как раз и относится к разряду явлений, обреченных на непризнанность. Все заставляет предположить, что она разделит судьбу сходных течений в поэзии и живописи. Эта музыка - младшая сестра поэтического символизма Верлена и Лафорга и импрессионизма в живописи. Что ж, Верлен (так же как для нас - Рубен Дарио) никогда не сравняется в популярности с Ламартином или Сорильей, а Клод Моне всегда будет иметь меньше поклонников среди простых смертных, чем Мейсонье или Бугеро. И все же мне кажется бесспорным, что искусство Верлена гораздо проще, чем искусство Виктора Гюго или Нуньеса де Арсе, так же как импрессионисты несравненно проще Рафаэля и Гвидо Рени.

Следовательно, речь идет о сложности иного рода, и как раз музыка Дебюсси лучше всего поможет объяснить, в чем она состоит. Никто, думается мне, не станет отрицать, что признанные Бетховен и Вагнер несравненно более сложны, чем непризнанный автор "Пелеаса"[2]. "C'est simple comme bonjour"[3], как выразился недавно Кокто, говоря о новой музыке. Произведения Бетховена и Вагнера, с их наисложнейшей архитектоникой, напротив, лишний раз доказывают, что ее величество публику не смутит даже самая утонченная, мудреная сложность, если по своему душевному складу художник близок толпе. В этом, на мой взгляд, вся разгадка того, почему так трудно слушать новую музыку: средства ее более чем просты, но духовный склад ее творцов диаметрально противоположен складу толпы. Таким образом, она непопулярна не потому, что сложна, а сложна потому, что непопулярна.

С какой бы стороны мы ни подошли, как бы ни трактовали этот вопрос, в конечном счете нам придется признать, что искусство - это выражение чувств. Разумеется, не только это; но именно выражение чувств и составляет суть искусства. Что останется - и прежде всего от той же музыки, - если мы отбросим ее способность выражать эмоции.

Строго говоря, тема художественного произведения, особенно музыкального, всегда сентиментальна, а изменения стиля связаны с переходом от выражения одних чувств к выражению других.

Возьмем любой пример; представьте, скажем, весеннюю лужайку, на которой воцарился флореаль[4]. Оказавшись на ней, и мирный коммерсант, и добродетельный профессор, и простодушный чиновник дадут увлечь себя буйному потоку упоительных эмоций. Подобные чувства охватят любого среднего человека, овеянного дыханием цветов и трав, очарованного светлым, праздничным одеянием, в котором, с похвальной обязательностью, являет нам себя каждый год Природа. Возьмите великого музыканта и заставьте его облечь в звуки все эти вульгарные, пошлые, филистерские переживания. Результатом будет одна из частей Шестой симфонии, озаглавленная "Приятные впечатления от загородной прогулки"[5]. Отрывок восхитителен; вряд ли можно с большим совершенством выразить совершенно банальные эмоции.

Но вот на лужайке появляется тонко чувствующий человек, истинный художник. Если в нем случайно зародятся свойственные посредственности примитивные эмоции, он со стыдом подавит их в себе и даст развиться лишь тем вибрациям, которыми отзовется на пейзаж художественная сторона его души. Истребляя реакции посредственности, он постарается отобрать и удержать лишь то, что чувствует в нем художник. И если композитор меньшего масштаба, чем Бетховен, даст гармоническое выражение этим исключительно эстетическим ощущениям, мы получим "Послеполуденный отдых фавна" Дебюсси[6].

В Шестой симфонии и мирный коммерсант, и добродетельный профессор, и простодушный чиновник, и барышня de comptoir[7] узнают себя, свои привязанности и почувствуют трогательную благодарность. "Послеполуденный отдых фавна", напротив, обратится к ним на языке чувств, которым они никогда не пользовались и который им непонятен. Нет ничего более сложного для нехудожника по природе, чем уловить то редкое расположение человеческого духа, ту прихотливую траекторию, двигаясь по которой он лучится и играет своими художественными гранями.

Такова, по моему мнению, основная причина непопулярности, на которую обречена новая французская музыка. В "Послеполуденном отдыхе фавна" Дебюсси описал лужайку, увиденную глазами художника, а не доброго буржуа.