Читаем Мургаш полностью

Они говорили о Добри, но ни один из них не называл его имени.

— Ты еще спрашиваешь? Как будто не знаешь, где? Вы его взяли из дома, вы должны и вернуть мне!

— Знаю я тебя… — процедил сыщик. — Твое молоко сосал. Поэтому и стал разбойником!

— Разбойником? Когда он рылся в чужих домах? Когда?..

— Кыш!.. — крикнул Манто и снова наклонился над люлькой. — А этого несчастного ребенка возьмем и уберем отсюда.

Мне показалось, что через мгновение он протянет руки и схватит Аксинию, которая уже проснулась и молча смотрела на незнакомых людей, заполнивших комнату. Забыв, что пришли за мной, я быстро выскочила вперед. Меня остановил голос Ганы:

— Ты ребенка не трогай! Знаешь, что будет?..

Это была уже не старуха, в доме которой производили обыск. Это была мать многих поколений, мать и моей дочери, мать, которая никогда не отступала ни перед копьем, ни перед ятаганом и пистолетом, мать, чей взгляд мог укротить даже дикого зверя. Затем, словно в комнате мы были с ней одни, приказала таким тоном, каким говорила с Пушо, когда он набедокурит:

— Лена, одень ребенка.

Я наклонилась над люлькой. А Гана так же спокойно сказала:

— Идем отсюда. Здесь нам делать нечего. — И она пошла к дверям.

Весь дом был перерыт. Оставался только чердак, где Пушо устроил голубятню. Туда вела деревянная лесенка, сделанная из двух жердей.

Манто подал знак рукой, и один шпик начал медленно взбираться наверх. Было видно, что ему неохота ползти туда: а что, если с чердака покажется дуло пистолета? Баба Гана заметила его беспокойство.

— Не бойся. Никто не толкнет лестницу. Да и твой дружок здесь.

«Дружок» — рассыльный общинного управления, который привел сюда полицейских, — стоял все время молча, опустив голову. Было видно, как ему стыдно: не по душе пришлось такое поручение.

— Дружок? — взорвался Манто. — Да его надо первого расстрелять, а потом уж твоего разбойника! Сколько отсюда до управления?.. А он заставил нас прогуляться по всему селу, пока привел сюда. Пули заслуживает. Кто бы ни прятался у вас, мог бы за это время сто раз убежать. Теперь ищи ветра в поле!

Манто сердито сплюнул и прикрикнул на шпика, который остановился посередине лестницы: — Слезай! Думаешь, будет он нас дожидаться?

Сыщик поспешно соскочил вниз. Покой голубей Пушо не был нарушен.

— Ты пойдешь с нами, — заявил Манто, показав на Гошо.

Палуша побледнела как полотно и ухватилась за плечо Стефки.

«Почему Гошо, а не меня?» — подумала я.

Баба Гана вошла в дом, быстро вернулась с пальто Гошо и накинула его сыну на плечи.

— Держись! — шепнула она ему.

Полицейские, забрав Гошо, направились к управлению. Во дворе мы остались одни.

С этого дня, как только у нас гасили свет, во дворе, под грушей, появлялся полицейский. Все засыпали, а я потихоньку вставала и подходила к окну. Полицейский обычно стоял прислонившись к дереву, порой курил, пряча сигарету в кулаке. Ему было запрещено курить. Ведь это была засада, а Добри, если вернется, не должен заметить, что возле дома чужой.

Я знала, что он не придет, знала, что он на Мургаше, и все же сердце сжималось от страха. А вдруг все-таки придет? Я не отрывалась от окна и внимательно всматривалась в непроглядную тьму. Иногда слышался глухой голос бабушки Ганы:

— А ты все не спишь, Лена?

— Не спится.

Кровать легонько поскрипывала, и со мной рядом становилась бабушка Гана. И так мы стояли вдвоем, пока не начинало светать. Тогда сухая рука старушки обнимала меня за плечи:

— Ложись. Он уже уходит.

— А ты?

— Я выспалась. Пойду покормлю скотину.

Дни тянулись убийственно тягостно. Даже Пушо не шумел. Иногда к нам заходила какая-нибудь подружка Стефки, девушки останавливались в воротах, и их голосов не было слышно.

Палуша очень привязалась ко мне. Кончив домашние дела, она садилась возле люльки Аксинии и долго молчала. Затем вдруг хватала меня за руку:

— Его выпустят, Лена?

— Конечно, выпустят.

— А то что я буду делать? Мы же не венчаны. И у нас будет ребенок…

— Ты в своем доме, Палуша. Все село знает, что ты жена Гошо. Когда он вернется, сыграем веселую свадьбу…

Однажды вечером мы с ней вот так сидели в комнате. Деревья уже бросали длинные тени, зной сменялся вечерней прохладой. Вдруг с улицы послышались звуки песенки — кто-то свистел. Это же Гошина песня! Только он мог ее так насвистывать! Я подошла к окну:

— Палуша, Гошо идет!

Она бросилась к двери и замерла там.

Песня слышалась все ближе.

Я отстранила девушку и вышла на крыльцо. За мной послышались тихие шаги.

По улице шагал Гошо, забросив за плечо свои башмаки с деревянными подошвами. Увидев меня, он поднял руку.

Палуша стрелой промчалась мимо меня. Она так и повисла на плечах Гошо. Вслед за нами подошла и бабушка Гана:

— Ну как?

— Выстоял, — сдержанно сказал Гошо.

2