Читаем Муравьи революции полностью

Вот тут, под этим тонким полом, уже воля. Рельсы, о стыки которых так равномерно стучат колёса, уходят назад, туда на волю… я слушаю стук колёс и не надоедает мне: каждый из них сигнализирует мне о воле.

В Иркутске поезд стоял часа два, потом двинулся дальше. В дымке, за серебристой лентой Ангары, маячил Иркутск. Не спуская глаз, я смотрел, как постепенно уходил назад всё дальше и дальше родной город. Увижу ли ещё тебя?..

Вот и Байкал. Угрюмы и суровы нависшие скалы и сам он суров. Тихий и ласковый, лазурью отражает небо, то вдруг почернеет весь, вздыбится, с шумом несутся седые волны и с грохотом обрушиваются на скалы.

— Боги гневаются, — говорили некогда набожные монголы и приносили Байкалу жертвы.

— Вулканические силы тревожат старика, — говорили учёные…

Поезд несётся между нависшими скалами и «морем». Слетит поезд с рельсов, уйдёт в бездонную глубину: говорят у скал глубина Байкала сто-двести метров. Обрушатся скалы — в пыль превратятся и поезд и люди. Но крепко привинчены рельсы, нерушим нависший гранит. С грохотом несётся поезд, ныряет из одного туннеля в другой, а их сорок на протяжении девяноста километров, некоторые от одного до трёх километров длиной. Поезд ныряет в туннель и через минуту — две с рёвой выносится оттуда, увлекая за собой клубы бушующего пара и дыма.

Вырывается поезд из скал, огибает конец Байкала и уже спокойно несётся по лесной равнине: только видно, как клубы пара стелются над вековыми кедрами.

С грохотом пронеслись по мосту, синевой блеснула величественная Селенга.

Подъём на Яблоновый хребет, оттуда катимся к Чите, к бывшей «резиденции» декабристов.

Вот и Чита. Идём по знакомым улицам. Вот электрическая станция: здесь я работал монтёром в 1906 г., когда после стачки в Керчи уехал сюда. Отсюда же уехал обратно в Керчь по вызову грузчиков. Электрическая станция уже устарела и выглядела бедно:

— Стоишь, старушка: стой, победим, заменим тебя, новую выстроим!

Гостеприимно распахнулись перед нами тюремные ворота, и мы лавой влились во двор, наполнив его звоном цепей.

Закончив процедуру приёма от конвоя, надзиратели развели нас по баракам.

Разместились по нарам. Шпана сейчас же занялась своими делами: картёжной игрой.

Каждая тюрьма имеет своего чемпиона-картёжника: каждая большая партия также имеет своего чемпиона-игрока. Если игрок сильный, то известие о его приходе опережает партию и его ждут в той тюрьме, куда он идёт. Лучший игрок тюрьмы готовится к встрече, чтобы сразиться с собратом. В нашей партии было несколько игроков, и один из них за время пребывания в Чите должен был сразиться с читинским чемпионом. Началась сначала переписка между картёжниками через уборщиков, а потом переговоры с надзирателем. А дня через два чемпионы уже резались в карты.

Четыре дня шла упорная борьба. Читинский чемпион через день аккуратно приходил после утренней поверки и до вечера, не прерываясь, шла игра, перед вечерней поверкой игрок уходил в свою камеру.

Чемпион нашей камеры уже похудел и ходил по камере, задумавшись, как бы решая какую-то сложную проблему. Окружающие его приближённые тоже были озабочены: чемпион читинской тюрьмы был ловок и настойчиво отражал все махинации противника и каждый раз уходил победителем. Касса игроков нашей камеры с каждым разом облегчалась, шла усиленная «мобилизация» средств: шпана делала займы у своих родственников.

Наконец читинский чемпион ушёл и не вернулся. Игрок нашей партии лежал на нарах и не желал ни с кем разговаривать. Его приближённые тоже ходили хмурые. Оказалось, что читинец побил нашего игрока — выиграл все наличные деньги у нашей шпаны и «забастовал»: под «вещи» играть отказался.

Подходил срок нашей отправки из Читы на Амурку. Ждали только инспектора каторжных тюрем. Приехал и инспектор. На следующий день нас выстроили. Я стал в заднем ряду «подальше от глаз начальства». Надзиратель командует:

— Смир-р-рн-на-а-а!!!

В камеру в сопровождении всего тюремного начальства вошёл Гольдшух.

— Вот тебе фунт… пропала Амурка! — Я сжался, стараясь быть незаметным, за спиной стоявшего впереди.

Гольдшух остановился посредине камеры и, напыжившись, крикнул.

— Здарова-а!

Партия ему недружно ответила:

— Здравия желаем ваше превосходительство!

Гольдшух пошёл по рядам. Подходит ко мне.

— Неужели гад узнает?

Подошёл, смотрит на меня; я делаю равнодушный вид. Посмотрев на меня, он обратился к начальнику тюрьмы:

— Куда идёт?

— Здесь все на Амурскую дорогу, — ответил начальник. Гольдшух ничего не сказал и вышел со свитой из камеры. Сердце у меня упало: неужели узнал… и нужно же было на него нарваться: жди теперь гадостей…

Гадость явиться не запоздала. На следующий день партия ушла на Амурку, а я остался в Чите и через три дня покатился обратно в Александровский централ.

С тяжёлым сердцем я возвращался в Александровск. Надежды на волю остались там, за Читой. Впереди перспектива жизни в четырёх стенах.

Четырнадцатая камера встретила меня шутками.

— Эй, Петро, ты не туда приехал, Амурка-то там, на востоке!

Начались расспросы: в чём дело, почему вернулся?

Рассказал им про мою молчаливую встречу с Гольдшухом.