Читаем Муравьи революции полностью

Один из надзирателей заводит «отче». Из одиночек несутся разрозненные фальшивые голоса: поют на всех этажах разом. Пенье кончается, раздаётся звонок, поверка. Надзиратель обходит одиночки и даёт ключ, отмыкаются ключки. И последний звонок в девять часов — спать… Многие из заключённых этих звонков не выдерживали и через полгода сходили с ума. Таких временно переводили в общий корпус. Если они там не поправлялись, помещали в тюремную больницу.

В первые дни звонки как будто и не тревожили: потом они слегка нервировали, а потом уже впивались в мозг, как тонкие иглы. При каждом звонке человек вздрагивал, вскакивал и начинал ходить. Звонок обрывался, и человек начинал успокаиваться, брался за книгу или писал. Опять звонок, опять иглы впиваются в мозг, человек хватается за голову руками и, шатаясь, ходит по камере. И так изо дня в день, пока его не уводят в общий корпус или в больницу. Некоторые привыкают и выдерживают. Говорили, что работа тоже отвлекает,

Войдя в камеру, я начал рассматривать предметы временного жилья. Я знал, что иркутские тюремщики долго держать не будут, и не тревожился особенно за своё положение. Были сумерки. Я подошёл к окну и, подняв лицо, стал смотреть на клочок темнеющего неба; кроме клочка неба ничего в окно не было видно.

В волчок послышался осторожный стук. Я оглянулся.

— Отойдите от окна, стоять нельзя.

— Почему нельзя? — спросил я удивлённо.

— Нельзя, — коротко ответил надзиратель и ждал, когда я отойду от окна

— А ходить по камере можно?

— Можно, — опять коротко ответил он.

— И подходить к окну можно?

— Можно. Только стоять и смотреть в окно нельзя.

Я отошёл от окна. Надзиратель закрыл волчок и ушёл. Я решил первое время не упираться, а изучить сначала порядок этой «европейской одиночной системы», как отрекомендовал мне новые одиночки один из помощников, уже знавший меня, направляя в эту «систему». Я решил на опыте сначала проверить, что можно и что нельзя.

Ходить по камере значит можно и даже подходить к окну можно, нельзя только останавливаться и смотреть в него… запишем.

Я стал ходить по камере и весьма тихо посвистывал, о чём-то задумавшись, и даже забыл об опытах. Через некоторое время в волчок опять терпеливо осторожный стук: свистеть нельзя.

— Почему нельзя? Я так тихо свищу, что никого и не беспокою.

— И тихо нельзя. Будете свистеть, я доложу дежурному помощнику.

Опять хожу. У окна стоять нельзя. Свистеть нельзя даже тихо. Посмотрим, что можно. Я стал думать, что бы самое невинное сделать, что не вызвало бы тревоги надзирателя. Начал негромко читать на память Некрасова «Кому живётся весело». Минуты три читал, никого нет, значит можно, хотел уже перестать, как опять стук.

— Громко разговаривать нельзя!

Хотя это были только опыты, однако у меня начало уже закипать.

— Как, даже и вполголоса разговаривать нельзя?

— Нельзя, не полагается.

— А я, может, молитву читаю, почём ты знаешь!

— Молитву только во время поверки можно.

— Ну что же, нельзя, так нельзя!

Волчок закрылся, надзиратель ушёл. Выдержанность и настойчивость надзирателя меня удивили: ни матюгов, ни резких движений или стуков, всё размеренно!. Вымуштровали, должно быть. И впрямь «европейская система».

Открылась форточка; надзиратель подал мне каталог книг, клочок бумаги и карандаш.

— Вот тут список книг; выберите себе две книги и запишите их на этой бумажке. Под записанными номерами подведите черту и под чертой ещё запишите несколько книг; это нужно для того, если записанных двух книг не будет, вам дадут из записанных под чертой.

Я записывал, надзиратель ждал. Выписав книги, я подал каталог и бумажку надзирателю.

— Завтра получите книги, — сказал он и закрыл форточку.

Уставши ходить по камере, я сел сначала на стул, но сидеть было неудобно: я пересел на стульчак, подбросив под себя свой бушлат. Я подогнул уставшие колени и охватил их руками. Сидел молча. Через некоторое время опять стук в волчок.

— Сидеть на стульчаке нельзя, — пересядьте на стул.

— Мне неудобно сидеть на стуле, я хочу сидеть здесь, мне удобнее.

— На стульчаке сидеть нельзя, перейдите на стул, — настойчиво повторил надзиратель.

Настойчивые приставания надзирателя начали меня тревожить, нервы стали напрягаться. Неужели опять с этими гадами схватиться придётся?

— Я не уйду с этого места, — ответил я надзирателю. — Я здесь никому не мешаю.

— Вы нарушаете мой приказ. Я об этом доложу дежурному помощнику.

Форточка закрылась, и надзиратель меня больше не тревожил до самой поверки.

Что они могут тут со мной проделать, какой вид репрессий применят?

На поверке дежурный помощник объявил мне:

— Завтра вы лишаетесь горячей пищи за неисполнение приказа надзирателя. Приказания дежурного надзирателя должны исполняться беспрекословно

Я решил в разговоры с администрацией не вступать, а молча устанавливать в камере свой порядок, невзирая ни на какие репрессии.

На следующее утро надзиратель подал в форточку мне хлеб и холодную воду: я не взял, тогда надзиратель открыл дверь и поставил хлеб с водой на стол.