Читаем Мультики полностью

«Ты, наверное, Разум, думаешь, что ты человек никчемный и пропащий. И это неправильно. Никогда не поздно измениться. Надо только захотеть по-настоящему. Сколько тебе лет?» — «Двенадцать…» — «Ого, сколько еще впереди! Целая, Разум, жизнь. Жизнище!» — Все это время упрятанная в черную перчатку левая кисть Гребенюка, которую Алешка вначале принял за протез, действовала наравне с правой рукой. Пальцы двигались, хватали предметы на дне чемодана, перекладывали их на тумбочку. «Что-то хочешь спросить, Разум? — На секунду Гребенюк оторвался от работы. — Не стесняйся». — «Кто такой Джек-потрошитель?» — Алешка сперва остерегся любопытствовать про руку. Он-то лучше многих понимал, как опасны бестактные вопросы, связанные с личным увечьем. «А-а, это был бандит лондонский». — «А почему „Потрошитель“?» — «Людей он потрошил, Разум. Прям вот как ты… Что потупился? Стыдно, брат? То-то и оно. Ну, да это в прошлом. Только ведь ты про руку мою хотел узнать. Прав?» — «Да», — признался Алешка. — «Вот тебе моя рука!» — Гребенюк засмеялся от случайной театральностифразы.— «Я просто думал, рука у вас неживая, — сказал Алешка, осторожно трогая перчатку, — а она шевелится. Это протез такой, заграничный?» — «С чего ты взял? Моя собственная родная рука, — с усмешкой заверил Гребенюк. — А почему это тебя волнует?» — «Зачем перчатка? Там что, ожог?» — «Хуже, Разум. Татуировка. Но раз мы с тобой уже подружились, так и быть, покажу… — Гребенюк чуть закатал рукав и стащил перчатку: — Гляди, Разум, вот такая тут география…»

Крупный план показал тыльную сторону кисти Гребенюка — она походила на самодельную карту. Вдоль крупных вен змеились названия рек «Обь» и «Енесей». На костяшках синими штрихами были нанесены горы, под которыми стояла подпись: «Уральский хребет».

«А зачем это?» — спросил Алешка. — «Интересный ты хлопец, Разум. Я думал, первый вопрос будет, а что это такое в чемодане притащили, а ты вот на руку внимание обратил. Но я отвечу. Дело в том, что я не всегда был учителем. Детство мое и отрочество пришлись на сложное время — революцию, Гражданскую войну. Так вышло, что я рано оступился, попал в дурную компанию. Мне потом пришлось приложить много усилий, чтобы стать тем, кто я сейчас. А перчатку надеваю даже не из-за самой татуировки. Просто карта безграмотная, увидят ее люди и подумают: „Стоит перед нами учитель, а у него на руке мало того что Енисей с грамматической ошибкой, так он еще вместе с Обью упирается в Уральские горы…“ Вот и расплачиваюсь перчаткой за подростковое невежество… — Гребенюк снова натянул перчатку, улыбнулся: — Разум, откровенность за откровенность. Покажи-ка мне свою знаменитую тетрадь. Я наслышан о ней, хотелось бы самому взглянуть, что ты там нацарапал…» — Алешку смутила неожиданная просьба. Все же он взял с тумбочки тетрадь и протянул Гребенюку. Тот открыл ее наугад, в середине. Брови Гребеню-ка чуть сошлись на переносице то ли от удивления, то ли от недоумения. Алешку пронзил страх, что Гребенюк сейчас с отвращением отбросит кровавые художества и навсегда уйдет. А ведь кроме него никто не называл Алешку «Разумом» и другом…

Я почувствовал, как у Разумовского от нахлынувших переживаний захватило дыхание.

— У мальчишки аж нос побелел от волнения, — подтвердил диагноз Разум Аркадьевич. — Спустя миг Гребенюк разразился громовым хохотом…

Разумовский устроил настоящий камнепад смеха, потом проговорил изнемогшим от веселья голосом Гребенюка:

«Разум, уморил! „Труп сделал из обезьяны человека!“ Гениально! Да ты юморист! Зощенко! Кукрыниксы! Погоди, погоди, я сам что-нибудь соображу. Э-э-э… Вот! Без трупа не выловишь и рыбку из пруда! С ударением не очень. А ну, теперь ты давай! У тебя лучше получается…» — «Терпенье и труп все перетрут», — робко сочинил Алешка. — «Ах-ха-ха-ха! — покатился от смеха Гребенюк. — Терпенье и труп… — Он утер выступившие слезы. — А эти дураки, — он потыкал за дверь, — ничего в тебе не поняли! Скучные они, плоские люди, формалисты, хоть и советские врачи. — Гребенюк уже не шутил, а говорил совершенно серьезно: — Над всеми человеческими законами и уголовными кодексами стоит высший закон диалектического материализма — закон единства и борьбы противоположностей. Жизнь внутренне противоречива, и чтоб ею управлять, нужно охватывать все противоречия, а не цепляться к чему-то одному: мол, это однозначно хорошо, а это плохо. Врачи подошли к тебе односторонне, недиалектически, а попросту не по-ленински. Природа состоит из противоположностей. Зима переходит в лето, мороз в жару, ночь сменяется днем, и зло однажды становится добром. У меня, Разум, был с твоими судьями непростой разговор…»