Читаем Мудрая кровь полностью

Первым делом в собственном поведении Еноха удивило то, что он стал экономить деньги. Он сохранял все, за исключением суммы, которую каждую неделю приходила забирать хозяйка комнаты, и того, что приходилось тратить на еду. Потом он решил, что ест слишком много, и стал откладывать эти деньги тоже. Енох обожал супермаркеты; всякий раз после службы в парке он около часа ходил по магазинам и рассматривал консервы или читал истории на пачках с хлопьями. Потом он заставил себя брать понемножку с полок то, что не особо оттопыривало карманы; не от этого ли, раздумывал он, удалось скопить столько денег на продуктах? Может, и так, но потом возникло подозрение, что экономия связана с чем-то гораздо более важным. Ему всегда нравилось воровать, но раньше он никогда не откладывал деньги.

В это же время он стал приводить в порядок свою комнату. Это была крошечная комнатка с зелеными стенами — то есть они когда-то были выкрашены зеленой краской, — в мансарде старого дома. Дом выглядел и пах, как мумия, но Еноху никогда и в голову не приходило сделать свое жилище поярче. И вдруг он застал себя за этим занятием.

Сначала он поднял с пола коврик и стал вытряхивать в окно. И напрасно: когда Енох втащил коврик обратно, в руках остались лишь жалкие ошметки. Енох предположил, что коврик был слишком старым, но решил к остальной обстановке отнестись бережнее. Он вымыл с мылом раму кровати, и под двумя слоями грязи неожиданно заблестело чистое золото. Событие это произвело на Еноха такое впечатление, что он решил вымыть заодно и стул. Стул был низеньким, круглым и продавленным до такой степени, что, казалось, хочет присесть. Золото блеснуло с первым прикосновением воды и исчезло со вторым, а в результате дальнейших усилий стул провалился, словно подводя итог многолетней внутренней борьбы. Енох не знал, хорошее это предзнаменование или дурное. Сперва появилось гадкое желание разломать стул на куски, но потом он решил оставить его там, где тот решил присесть; сейчас не стоило безрассудно рисковать смыслом вещей. Ясно было одно: он не понимает, что все это означает.

Кроме упомянутых предметов мебели, в комнате Еноха имелся умывальник. Он состоял из трех секций и возвышался на шестидюймовых птичьих лапах. Лапы были когтистыми, каждая опиралась на небольшое пушечное ядро. Нижняя часть умывальника представляла собой похожий на дарохранительницу ящик для помойного ведра. Самого ведра у Еноха не было; но, поскольку он с уважением относился к назначению вещей, а правильную вещь поставить туда не мог, он просто оставил ящик пустым. Над ящиком для сокровищ возвышалась серая мраморная плита, увенчанная деревянной гирляндой: ленты, сердца и цветы переходили в распростертые по бокам орлиные крылья. Посередине, как раз на уровне лица Еноха, когда он подходил к умывальнику, находилось овальное зеркальце. Деревянная рама заканчивалась рогатым шлемом с короной, подтверждая, что художник не утратил веру в свою работу.

Енох был убежден, что эта вещь и является центром комнаты и больше всего связывает его с неведомым. Не раз после плотного ужина ему снилось, что он забирается в ящик и вершит там загадочные ритуалы и таинства, однако по утрам оставались лишь самые смутные воспоминания. И теперь, во время уборки, он прежде всего думал именно об умывальнике, но, как обычно, начал с самой неважной вещи и только постепенно приближался к центру, содержавшему смысл. Так что, прежде чем прикоснуться к умывальнику, он решил заняться висевшими в комнате картинами.

Картин было три: одна принадлежала хозяйке (совершенно слепой, но превосходно ориентировавшейся по запахам), и две Еноху. Хозяйкина картина изображала коричневого лося, стоящего в маленьком озерце. Самодовольное выражение на морде лося казалось Еноху настолько невыносимым, что если бы не страх перед животным, он давно бы уже что-нибудь сделал. Чем бы он ни занимался в комнате, за всем наблюдала надменная морда, которую нельзя было ни шокировать, потому что она ничего хорошего и не ожидала, ни развеселить, поскольку ни в чем она не находила ничего смешного. Более мерзкого соседа невозможно было придумать. Про себя Енох крайне нелестно отзывался о лосе, но высказывать претензии вслух опасался. Лось висел в массивной коричневой раме с резными листьями, что прибавляло ему веса и надменности. Енох был уверен, что пришло время что-то предпринять; он не знал, что должно произойти в его комнате, но когда это случится, не нужно, чтобы возникло подозрение, будто всем тут командует лось. Решение созрело неожиданно: интуиция подсказала Еноху, что снять с лося раму — все равно, что содрать одежду (которой, впрочем, и так не было). И верно: без рамы лось выглядел столь жалко, что Енох лишь удостоил его презрительным смешком.