Читаем Мстислав, сын Мономаха полностью

Много лет спустя, когда, будучи уже глубоким стариком, затворник-инок тихо преставился, в келье его нашли целый ларь с письменами. Правда, прочесть их так никто и не сумел. Через несколько дней в монастыре случился пожар, и деревянный ларь со всем содержимым сгорел дотла. С годами затерялась среди множества других и скромная могилка Тихона, забылось и его странное затворничество, и он сам. Разве какой старый монах, вороша в памяти былое, рассказывал иной раз молодым послушникам, что жил некогда такой инок у них в монастыре, и приводил его имя всегда как пример боголюбия и подвижничества.

Одетый в домотканое крестьянское платно молодой киевский отрок галопом влетел в Княжеские ворота Переяславля в тот ранний час, когда утренняя заря ласково обливала розоватым, приятным для очей светом купола высоких соборов. Город замер, умиротворённый тишиной и прелестью ясного апрельского утра, но вот покой исчез, едва только отрок на усталом своём коне, с гривы которого падали на дорогу хлопья пены, миновал церковь Успения. Пономарь, тучный высокий человек средних лет, начал звонить в било, созывая народ к заутрене. Он с удивлением посмотрел вослед отроку – такое раннее время, а этот уже и коня успел загнать.

Всадник спешился у княжьего дворца и, тяжело дыша и вытирая шапкой мокрое от пота чело, потребовал у стражи провести его ко князю.

– Вести важные имею, из Киев-града.

Встревоженный Владимир встретил отрока в сенях.

– Княже! – начал гонец. – Бояре меня послали. Велено передать: беда случилась. Великий князь Святополк помер в Вышгороде. В нощь шестнадцатого числа.

Владимир, ошеломлённый неожиданным известием, застыл как вкопанный.

Тем временем отрок продолжал:

– Вече собрали мужи киевские и велели сказать тебе: «Ступай, князь, на стол отцовский и дедовский».

«…Господи! – До Владимира наконец дошло сказанное гонцом. – Ужель правда?! Зовут, сами зовут в Киев! А Святополк? Столь нежданно… Хоть и болел, дак ведь все, случается, болеют».

– Отчего ж преставился великий князь? – преодолевая охвативший душу прилив волнения, спросил он.

– Сказывают, болел, а нощью схватился вдруг за сердце, упал прямь на лестнице и помер, – отчеканил бодрым голосом гонец, но тут же, испугавшись собственной дерзости, опустил очи долу и набожно перекрестился. Владимир сотворил то же.

– Что ж, ступай, отроче, в гридницу. Отдохни. А после скачи обратно. Скажи боярам киевским: скорблю о брате своём. На вот, держи сребреник.

Князь сунул в руку гонцу большую монету.

– Бояре наказывали, – со смущением молвил, принимая сребреник, отрок, – дабы ты ответ дал, пойдёшь ли в Киев.

– Ишь, настырные! – качнул головой Владимир. – Видать, воистину лихо в стольном граде. Подумать должон я, подумать. В одночасье такие дела не делаются.

Он повернулся на каблуках, собираясь уйти в горницу, но вдруг остановился, взглянул снова на отрока и спросил:

– Как звать тебя?

– Иванко я, Войтишич.

Князь молча кивнул.

…Немного даже жутковато было в огромной пустой горнице. Владимир медленно прошёл вдоль лавок, расставленных в ряд вдоль стены, сел в высокое кресло напротив узкого слюдяного окна, положил руки на подлокотники, запрокинул голову и устремил взор ввысь.

Всё никак не мог он сосредоточиться, мысли путались, одна словно бы наскакивала на другую, а сердце стучало беспокойно, тревожно.

«Святополк умер. Я ведь ему почти ровесник. Всего на три лета младше. Значит, скоро и мой черёд. Зачем тогда, зачем Киев, зачем власть? Чтоб тешить себя, как покойный отец, мыслью, что вот достиг в жизни желанных высот, стал великим?»

«Великим!» – Князь невольно усмехнулся. Разве в том истинное величие? Вот когда пишет он своё «Поучение чадам» или когда ведёт на половцев в степь дружины и пешцев, он знает: делает нужное, полезное, а может быть, и великое дело. А властолюбие? Гордость, наконец? Пороки, всё это пороки. Покойная Гида всегда укоряла его в гордыне. Но, Боже, сколь сладостно бывает осознание собственного величия!

Ведь он, князь Владимир Мономах, мечтал, хотел сесть в Киеве, а вот теперь, когда ничто уже не мешает тому, когда все преграды исчезли, вдруг ощутил он в душе равнодушие к власти и к великому столу. Для его ли старых плеч тяжкое се бремя?

Постепенно думы о ничтожности земной славы покинули Владимира. Снова проснулся в нём изощрённый и тонкий политик и дипломат.