Читаем Мстислав, сын Мономаха полностью

– Ох, пропали мы, Ходына! – стенал он. – Ох, гиблое дело наше! Уж лучше руки на ся наложить, чем холопом боярским быти!

– Не хнычь, друже. – Стараясь успокоить товарища, Ходына сел рядом с ним на солому и похлопал по спине. – Выпутаемся.

– Да как мы выпутаемся?! – махнул рукой Редька. – Кто ж поможет нам, холопам?! Ведь за помочь беглым виры великие берут, сам ведаешь. Нет, погибель, погибель наша грядёт!

– Брось кручиниться, Редька! Меня ведь, Ходыну, многие окрест знают. И не помыслят, будто беглый я.

– А я?! Не, не, Ходына! – продолжал сокрушаться Редька. – Не выдюжить мне!

– Да полно тебе! – прикрикнул на него Ходына. – Слезами горю не поможешь! Давай лучше помыслим, как бежать отсюдова. Послушай-ка, что скажу. – Он перешёл на шёпот. – Смириться надобно для виду, на первых порах исполнять всё, что накажут. А после… Время зимнее, пошлют нас с тобою по каким делам из усадьбы. Вот тут бы… У меня ведь, друже, и нож с собою остался. Упрячу его покуда, а там, глядишь, и пригодится.

Редька тяжело вздохнул, повернулся на спину, покачал с сомнением кудлатой головой и с тоской уставился на низкий бревенчатый потолок.

– Ну, холопы! – заливался противным своим смехом Слуда, когда отведавшие кнута Ходына и Редька, понуро опустив очи в землю, встали перед ним в горнице. – Отныне мне служить будете! А коли кто недоволен, шею сверну! Мне что! Ты! – указал он на Ходыну. – В доме прислуживать станешь. А тебе, – кивнул он в сторону Редьки, – землю дам у околицы, пахать ролью по весне будешь. Никуда не денетесь, голубчики! Мне что! А бежать измыслите – камень на шею да в озеро. Не впервой! Мне что!

Их вывели из горницы, после чего Редьку швырнули в сани и увезли со двора, а Ходыне велели оставаться на крыльце.

Усатый, взяв в руки длинное копьё, встал у него за спиной.

– Что, так и будешь сторожить, а, Кощей? – с презрительной усмешкой спросил гусляр.

– Тебе какое дело?! – злобно прикрикнул усатый.

– И не надоело?

– Убью, скотина! – заорал Кощей. – А после скажу боярину: бежать, мол, холоп удумал.

– А душу свою погубить не боишься?

– Ха-ха! – засмеялся Кощей. – Да отмолить такой грех проще простого. Встал на колени в церкви, прочитал «Отче наш», покаялся, и иди. Ну, когда ещё злата попу отсыплешь. Вот и всё.

На крыльцо вышел Слуда.

– Слыхал я, гусляром ты назвался. Тако ли? – вопросил он Ходыну.

Ходына угрюмо кивнул.

– Гусляры мне ныне не надобны. Конюшню чистить будешь. Мне что! Кощей, проводи его.

…Ходына очутился в просторных боярских конюшнях. Уже в первый день от зари до зари чистил он загаженные денники – видно, работа эта была у Слуды не в почёте, и чистили конюшни здесь изредка, от случая к случаю. С Редькой свидеться больше не пришлось, и вообще даже поговорить ему было не с кем. Разве что старик-конюх Добрило иной раз рассказывал о жизни села и усадьбы.

– Сынов, друже, у Слуды нету, одна дщерь токмо, Елена. Собою непригожа, рыжая, косоглазая, длинноносая, но Кощей уж не перво лето к ней подбирается. Всё хощет ко Слуде в зятья. К богатству руки тянет. Ведает про все слабости боярские. Слуда до баб охоч вельми, особо как овдовел. Вот и возит Кощей ему девок пригожих из сёл разных – то купеческих жёнок непристойных, то из Ростова блудниц всяких. Вот на Рождество снова, верно, гулянка будет…

Единожды Ходыне довелось, под неусыпным взором Кощея, ездить в лес за дровами, и близ опушки заметил он издали Редьку, который копошился возле утлой покосившейся избёнки.

«Вот, значит, куда загнал его Слуда». – Ходына, прикусив губу, призадумался…

…На Рождество съехались на боярский двор богато раскрашенные по бокам возки с жёнками, уже изрядно подвыпившими. Зазвенели гусли, заиграли трубы, скоморошьи дудки, и началось в боярских хоромах веселье.

Ходына, сидя у врат конюшни, с презрением прислушивался к звону гуслей.

«Ну кто играет так?! Кто песни такие поёт?! Токмо вкусил кто мёду сверх меры да кое-как перстами перебирает!»

На землю спустилась ночь, высыпали на небо звёзды, выплыла из-за облака полная луна. Поднялся слабый ветерок, относивший вдаль дым из труб теремов и изб. Ходына взирал на всё это с каким-то затаённым волнением, словно предчувствуя, что сейчас наступит нечто необычное.

Дверь терема вдруг со скрипом отворилась, и гусляр услышал скрипучий смех Слуды.

– Ну, девка, чего робеешь? Ступай, ступай. В возок сядем, прокатимся. Мне что! У меня всё есть! Эй, конюх! Выводи тройку!

Никого из конюхов рядом не оказалось, и Ходына тотчас подскочил к боярину и с колотящимся в груди сердцем промолвил:

– Се мы мигом, боярин. Сей же часец!

Он вывел из конюшни трёх самых быстрых коней, не спеша, деловито запряг их в возок (слава Богу, научился сему за время холопства!), крикнул: «Садись, боярин!» – и вскочил на козлы.

Краем глаза он заметил, что бывшая со Слудой девушка пытается вырваться, но боярин силой запихнул её в возок, сел сам и гаркнул что было мочи:

– Гони! Эх! Мне что!

Кони резко рванули с места, вылетели за ворота и галопом ринулись вниз с горы. Свернув с дороги, они миновали перелесок и круто остановились на опушке у маленькой избёнки.