Читаем Мраморный меч (СИ) полностью

− Не говори глупостей. Ты же знаешь, что это не так, − недовольно проворчала девятая и убрала лезущие в лицо волосы за ухо. Раскраснелась невольно, когда пятая широко улыбнулась и, нарочито громко вздохнув, пошла за ней.

В их маленькой комнате, больше похожей на каменный короб, где стоял деревянный стол и две узкие кровати с тонким матрасом, слышалось тяжелое дыхание. Именно так дышала пятая после похода в горячий источник, с присвистом, длинно и иногда тяжело, словно выталкивала из себя накопившуюся усталость. Вытирала мокрые волосы тканью, втирала масло с приторным ароматом розы в кожу. Щурилась довольно, мяла мышцы и в конце концов надела штаны с рубахой, которую сразу же подпоясала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ее клонило в сон. Так сильно, что пятая заваливалась на кровать, щурилась и вскидывалась, когда отрубало. Однако она держалась и почти подпрыгнула на постели, когда в комнату вошла девятая. Двери не было, поэтому проходящие мимо сестры видели их, и они видели все, что происходило в других комнатах. Благо двери располагались в шахматном порядке и появлялось призрачное ощущение уединения.

Пятая улыбнулась широко, когда сестра посмотрела на нее быстро и села на свою кровать. Напротив. Сестра забралась на постель с ногами, тряхнула головой резко, отчего тяжелые, немного грязные пряди упали за спину. Посмотрела перед собой и отвернулась. Все еще обижалась. Пятая не понимала причину, однако не спрашивала. Выжидала.

Вновь. Они часто так сидели в тишине. Девятая извивалась, дергала ногой нервно, но молчала. Пятая тоже разговор не начинала и прикрывала порой глаза, ощущая едва заметное напряжение. Спустя какое-то время пятая уже отчитывала. Десять, девять, пять, четыре…

− Отрежь мне волосы, − грубо отозвалась девятая и посмотрела на сестру исподлобья. Она смотрела на нее и не могла насмотреться, потому что и правда скучала, потому что боролась с удушающим стремлением обнять и не отпускать. Но девятая уже большая и чувствам не поддавалась. Как учили братья.

Девятая всегда считала, что из братьев лучше учителя, чем из других сестер. Сестры обучали ее готовке, стирке и часто брали с собой на сборы трав или ягод, братья же разрешали сидеть в библиотеке часами, иногда брали на охоту и много говорили. Когда, по большим праздникам, они немного выпивали холодного вина, то и вовсе рассказывали занимательные истории из жизни. Их девятая любила больше всего, поэтому сидела до последнего и засыпала на чьих-то коленях, просыпаясь в своей комнате.

Потом ее ругали, но ради этого стоило сидеть и слушать. У многих до попадания в храм была своя жизнь. Некоторые выходили из храма надолго, особенно братья, которые порой уходили во внешний мир на год или больше. Потом они, немного хмельные, рассказывали о своей жизни вне храма, и девятая всегда слушала их завороженно.

Сама десятая в храм попала маленькой. Тогда она еще помнила своих родителей, но потом их лица стерлись из памяти, их заменили сестры, которые заботились, воспитывали и всегда были рядом. Ее никогда не отпускали далеко, потому что считали молодой. Потому что знали, что она еще недостаточно хорошо скрывала свой дар.

Слишком примечательная внешность и опасные условия проявления дара. Если кто-то узнает, то девятая может не выжить.

− Волосы отросли. Красивые. Может, оставим?

Пятая сестра спрашивала это каждый раз, когда расчесывала волосы девятой, опускала все колтуны к кончикам, пропускала некоторые пряди сквозь пальцы. Говорила почти одни и те же слова, которые девятая знала уже наизусть. Спрашивала и получала один и тот же ответ. Потому что девятая не любила длинные волосы, потому что они не удобные и совсем как у матери. Мать свою она уже не помнила, но и быть похожей на нее не хотела.

Поэтому всегда отвечала одно и то же:

− Нет. Обрезай.

Сестра неизменно вздыхала недовольно, но доставала короткий нож и резала. Тянула больно, пряди обрезались словно рядом со скальпом, отчего девятая сжимала челюсть, но не проронила ни звука. Девятая всегда терпела, потому что понимала, что через боль приходило что-то хорошее. Поэтому после легкой боли во время стрижки, она всегда ощущала легкость и радостно смотрелась в старенькое, небольшое зеркало. Пряди едва касались острой челюсти, а когда они будут чистыми, то и вовсе поднимутся выше.

Она смотрелась, погладила волосы на затылке и невольно улыбалась шире, потому что так давно не чувствовала холодок на шее, свободу и легкость. Через зеркало девятая видела, как старшая сестра грустно смотрела на нее, поднимала отрезанные волосы с каменного пола, кладя их на бумагу. Потом пятая точно скомкает лист и сожжет волосы в яме неподалеку от куста с дикой малиной.