К нему опять никто не подходил. Однако к нему пришел Господин. Он с наслаждением провел ладонью в перчатке по спине, покрытой царапинами, синяками и незажившими ранами от плети. Погладил по ляжкам и поселил в небольшой, отдельной комнате. Совесть, наверное, проснулась. Но Илзе был рад. Он поцеловал пальцы своего Господина, прижался головой к бедру и тихо благодарил, преодолевая боль и сухость в горле. А тот гладил его, как собаку и говорил, что Илзе молодец, выдержал наказание и вновь получил доверие.

Илзе малодушно радовался и спал почти весь день на мягкой кровати. Наслаждался одиночеством и обстановкой, потому что никогда не оставался в подобных комнатах дольше, чем на сутки, никогда не спал на таких кроватях. Еще иногда, ближе к ночи, к нему приходила Катарина, плакала, обрабатывала раны и кормила свежими фруктами. Когда она первый раз пришла, Илзе удивился.

– Любимый, прости меня за это. Я так виновата.

Она уверяла, что больше никогда не ослушается его и будет всегда рядом. Извинялась, целовала его лицо и гладила по рукам, спине. Кормила с рук, вновь целовала и извинялась. Когда же он сквозь силу спросил, с чего она вообще пошла к Господину, Катарина раскраснелась, виновато улыбнулась.

– Мне четырнадцать скоро исполниться. Я думала, что если он не отпускает тебя, то, может, подарит. Попросила, а он разозлился и сказал, что другого раба мне отдаст, – расстроенно ответила она и тут же, спохватившись, зачастила. Будто оправдываясь, она отбросила распущенные волосы за спину и, по-детски наивно, заковыряла ногтем постельное белье. – Но ты не подумай, мне только ты нужен. Правда-правда! Я тебя люблю и хотела быть с тобой, знаешь, чтобы вместе до конца своих дней. Поэтому я очень виновата и буду о тебе заботиться. Брат не узнает об этом.

Илзе сомневался в ее словах, но все равно вымученно улыбнулся. Задремал, пока Катарина ласково наносила мазь на его раны, целовала коротко в скулы и щеки, напевала что-то тихо.

14

Вереск морщился от ноющей боли в руках, но упрямо собирал травы в небольшом пролеске неподалеку от приюта. Его снова наказали за использование магии, за всего лишь небольшую искру, которую он потушил, чтобы единственный дом, пусть и ненавистный не сгорел. Смотритель теперь относился к нему хуже, наблюдал пристально и три раза в день ставил на колени перед каменной статуей Христа. Они оба молились, целовали серебряный крест в руке статуи и молили о прощении. Вереск не верил в бога, в академии много рассказывали про мир до нашествия Христа и рыцарей, поэтому он уже не верил, да и не желал верить тому, что кто-то решал его судьбу и смел наказывать за поступки. Никто не имел права диктовать ему, что делать и как жить.

Он недолюбливал культ Христа, потому что после появления рыцарей и священников забылись старые традиции. Ему это не нравилось. Однако прошлое не нравилось церкви, поэтому, когда у него впервые появились способности, долгие месяцы смотритель бил деревянной линейкой его по рукам. Потому что магия противоестественно и греховно. Как-то раз из него даже пытались изгнать демона, но ничего не получилось.

Передернув плечами от неприятных воспоминаний, Вереск подрезал нужный цветок. Маленький ножик всегда был с ним, потому что им удобнее всего срезались растения без вырывания корней. Этот ножик хоть и тупой, но это первый подарок в его жизни, сделанный одним из профессоров в академии. Тот всегда хорошо к нему относился и поощрял стремление к управлению природными циклами. На самом деле Вереск уже скучал по обучению, профессорам и людям, которые его там окружали. Никто не называл его странным, не бил за спонтанные всплески, лишь поощрял и направлял. Они давали доступ к знаниям, которые он ни за что не получил без такой возможности.

К сожалению, в приюте их обучали лишь основам грамоты и математике. Еще заставляли учить молитвы, готовить, убираться и делать глиняную посуду. Но не давали знания, лишь по вечерам читали Библию. Вереск знал, что их приют не так плох. Да, они жили все в маленькой церкви по пять человек в комнате, их не очень хорошо кормили и все вместе каждые выходные они ходили в бани. Он слышал, что в других приютах даже такого не было и в комнатах спали по пятнадцать человек на полу, их кормили два раза в день и совсем не учили, а лишь заставляли работать. Поэтому ему повезло. И Вереск радовался бы, если б не узнал про жизнь вне приюта и не дружил бы с Алькором.

Положив несколько одуванчиков в старенькую корзину, Вереск невольно напрягся, когда услышал шуршание листвы. Слишком громкое для зверя, и земля чуть вибрировала, что было лишь, когда ступал по ней человек. Скорее всего имеющий способности, потому что земля вибрировала мелко, а не толчкообразно. Вереск не оборачивался, потому что не чувствовал опасности, да и любил угадывать.

Гадал он недолго.

– Ненавижу, когда ты уходишь до того, как я проснусь.