Читаем Мрачные сказки полностью

Когда я взялся за это дело, то сказал себе: окажу услугу Бену. В очередной и последний раз! А еще я очень нуждался в деньгах. Отец Мэгги Сент-Джеймс выписал мне персональный чек на половину суммы авансом (это моя стандартная практика). Оставшуюся часть я получу только в том случае, если найду Мэгги, живую или мертвую. Но есть еще одна причина, по которой я согласился провести собственное расследование.

Моя сестра… Эта постоянная ноющая боль в области солнечного сплетения, черный гнойник в глубине брюшной полости… Найти Мэгги для меня равноценно спасению сестры, чего я сделать в свое время не успел. Возможно, это заполнит ту пустоту, что норовит поглотить меня изнутри, и я смогу наконец спать спокойно – не видя ее мертвенно-бледных рук, вывернутых ладонями к потолку, ее слегка приоткрытого рта… Как будто Рут пыталась сказать что-то в момент кончины, но ее время вышло прежде, чем она успела озвучить последнюю мысль. Найти Мэгги для меня – все равно что найти Рут. И тогда у меня все поправится, все непременно наладится.

А еще, принимаясь за это дело, я себе пообещал: если в этой глуши мне не удастся обнаружить ни следов живой Мэгги, ни ее останков, я позвоню Бену и попрошу его оповестить ее родителей, что я зашел в тупик. Да-да! Я поведу себя как малодушный трус. У меня не хватит мужества признаться в том, что потерпел неудачу. А потом я и сам пропаду для всех. Продолжу свой путь в Канаду, а оттуда на Аляску. Пропаду и, возможно, никогда не вернусь…

Снова сидя в пикапе, я вглядываюсь в ряды деревьев, пытаюсь сконцентрироваться только на Мэгги. Но мое внимание привлекает кое-что там… в темноте. Подавшись резко вперед, я почти ложусь на рулевое колесо. Передние фары освещают ствол высокой ели. В коре зияют три прямые прорези – три глубокие выемки. Возможно, их сделал какой-нибудь зверь, к примеру медведь, располосовавший когтями наружную оболочку кадмия. И все-таки… эти выемки выглядят до странности прямыми и чистыми. Как будто в твердую еловую плоть трижды вонзалось острое лезвие ножа. Метка, знак – предостережение.

Запах сирени снова заполняет мне ноздри. Вот где Мэгги вошла в лес. Спустя пять лет я мог найти ее живой и здоровой, живущей в этом гористом уголке штата. Или обнаружить ее тело, скрюченное у основания дерева: окоченевший труп заблудившейся женщины с застывшими открытыми глазами и коленками, торчащими из толстого слоя снега – ее единственного погребального покрова. Но я нахожу нечто худшее.

Снег уже сыплет огромными хлопьями, застилая лобовое стекло белым саваном. Я подруливаю на пикапе поближе к отметинам, вырезанным на дереве, и обнаруживаю еще одну дорогу – возможно, старую лесовозную просеку, сохранившуюся с той поры, когда на этом горном склоне заготовители леса валили деревья. И она убегает, петляя, вглубь леса. А я опять ощущаю зуд в позвоночнике. Неизвестность. Неуверенность. Потребность в искуплении. Я обязан довести до конца это дело. Я должен отыскать Мэгги Сент-Джеймс!

* * *

Мой дар можно считать наследственным заболеванием, передающимся в семье из поколения в поколение на протяжении всей истории нашего рода. О моих предках ходили разные истории и слухи. Тетя Миртл носила длинные, до плеч серьги из раковин морских ушек и имела привычку зажигать за обеденным столом спички, дабы спровадить из комнаты любопытных, назойливых призраков, которые так и норовили задержаться в ней подольше. А когда тетя Миртл дотрагивалась до предметов, ей являлись видения. Как до нее – дяде Флойду. И моей прапрабабке, иммигрировавшей из ирландского Дандолка. Мы были семейством исключительных, отличных от других людей.

Лет в девять-десять я осознал, что вижу тени-блики мертвых – бледные перемещающиеся формы, образы, следы тех, кого уже давным-давно предали земле. Эта вероятность увидеть призрачные изображения во всем, к чему я прикасался, порядком напугала меня. Но дед (всегда знавший, когда и что сказать), понаблюдав пару месяцев за моим тихим, отстраненным взглядом и тем, как озадаченно я замирал всякий раз, когда дотрагивался до разных вещей в доме, однажды утром погладил меня по голове, склоненной над миской с остывшей кукурузной кашей, и произнес: «У тебя, внучок, особый дар. Доля незавидная, ну да что уж там. Мой тебе совет: постарайся его заглушить. Так будет лучше. И не болтай о нем никому, не показывай. Иначе люди сочтут тебя ненормальным».

Так я и делал какое-то время, прилежно избегая браться за то, что принадлежало не мне. При малейшем искушении я спешил засунуть руки в карманы. Но иногда случались осечки, досадные моменты, когда мои пальцы непреднамеренно касались чужих вещей: заколки в форме единорога, слетевшей с медовых волос девочки, что сидела передо мной на уроке истории; очков для чтения, которые отец забыл на кухонном столе и попросил меня принести.