Опускавшиеся на клавиши пальцы были сильными, как первые крупные капли дождя, и нежными, как крылья бабочки. Она заставляла звуки танцевать, парить, кричать, плакать, смеяться. В четвертом этюде, «Мазепа», где музыка изображала казака, привязанного к дикому жеребцу, когда сумасшедшие ноты Листа требовали колоссальной нагрузки рук и запястий, она забыла о прошлом и будущем, о зрении и слепоте, о боли и одиночестве.

Взмокшая, напряженная, она ушла в тот возвышенный мир, где ее уже нельзя было отделить от музыки. Она превратилась во все ее неотразимые эмоции, во всю ее величественную поэзию, во все ее мифы. И уже не имело значения, удался ли концерт или провалился.

Ее игра обретала собственную жизнь. Мышцы, которые она так трудолюбиво укрепляла, которые были тяжко доставшимся призом за годы упражнений и поднятия тяжестей, дали ей упругость силы, позволявшую играть на уровне величайших маэстро. Дойдя до последнего этюда, «Метель», она где-то в глубине души поняла, что дала просто захватывающее представление.

Но ее заботила утонченность, с которой нужно было играть сейчас, чтобы иметь возможность уравновесить мелодию и тремолирующий аккомпанемент. Она вложила все сердце в величайший этюд Листа, в его рвущее душу отчаяние. Она видела, как снежинки падают повсюду, окутывая мир белизной, засыпая людей, диких зверей и памятники Богу, воздвигнутые природой, слышала, как вздыхает и стонет ветер.

Когда она играла последние ноты, музыка почти ощутимо висела в воздухе. Как призрак.

Далее последовала приглушенная пауза. Затем — полная тишина.

Зрители вскочили с мест. Овации.

Они хлопали, они звали, они кричали. Шум не стихал.

Она кланялась, играла на бис, вновь кланялась и еще раз играла на бис. Еще и еще. И наконец, стояла на этой сцене, смирившись, склонив голову перед таким оглушительным признанием, почти забыв о том, что она больше не слепая.

2

22.32. ПЯТНИЦА

— Viva! Viva Julia Austrian![7] — это по-испански.

— Браво, Джулия! Дивный концерт! — тоже иностранец, хотя акцент она не сумела распознать.

Полная радости, Джулия наконец покинула сцену Альберт-холла, а вокруг не прекращался гул поздравлений и восторгов, который сопровождает любой артистический успех. Ее слушатели были возбуждены, да и она тоже. Но это было не просто удачное выступление. Важнее всего то, что вернулось зрение.

Но навсегда ли? Так хочется верить!

Хотя все может исчезнуть в одно мгновение, как в Варшаве.

Пусть лучше никто не знает, что она прозрела. Столько горя она вынесла за эти десять лет, с того злосчастного дня, когда поняла, что ослепла и узнала, что умер отец. Маргерит не сломалась, спасение дочери стало для нее главным делом жизни. Она звонила нужным людям, водила ее по врачам, чтобы определить причину, вызвавшую столь внезапную слепоту. Бесконечные обследования — офтальмоскопия, тонометрия, опыты со щелевой лампой, периетрия, флюоресцентная ангиография. У нее выработалось личное отношение к аппаратуре — томографам, магнитно-резонансной и ультразвуковой технике. Но признаки каких-либо физических нарушений отсутствовали.

Когда ее дядя Крейтон Редмонд порекомендовал одного из лучших в мире психиатров, она отказалась, а Маргерит была вне себя от самой идеи, что причину слепоты Джулии нужно искать в эмоциональной сфере.

Но время шло, всех сводила с ума неизвестность, и великодушное предложение Крейтона осталось единственным вариантом. Тем психиатром оказался д-р Уолтер Дюпюи, известный не только в Соединенных Штатах, но и в Европе, где он открыл новую клинику в Париже. Стоимость консультации была такой же внушительной, как его репутация, но семья Остриан без труда могла позволить себе эти расходы. И вот Джулия отправилась к нему. Д-р Дюпюи терпеливо задавал вопросы и слушал, пока наконец не поставил диагноз. Он назвал ее слепоту конверсионным нарушением. И это было официальным диагнозом Ассоциации американских психиатров.

Джулия всегда боялась своих зрителей, иногда даже испытывала ужас от их взрывного восторга. В вечер ее дебюта море ожидающих и нетерпеливых лиц пронизывало ее молниями страха. Боязнь сцены, нервное возбуждение и даже тошнота перед каждым концертом были нередки среди исполнителей, но, по мнению д-ра Дюпюи, у нее состояние тревоги зашло на шаг дальше. В тот вечер боязнь того, что это чудовище, состоящее из лиц и голосов, будет преследовать ее всю жизнь, привело к защитной реакции психики, к бегству от монстра. Во мрак слепоты.

Видя, что его слова вызывают шок и недоверие, д-р Дюпюи прочитал официальное клиническое объяснение, приведенное в диагностическом и статистическом руководстве по психическим расстройствам: «... реакция... пациента представляет собой символическое разрешение подсознательного психологического конфликта, уменьшающее страх и служащее для вывода этого конфликта из сознания... Симптомы возникают непреднамеренно...»