Читаем Мост к людям полностью

В октябре 1966 года, находясь в Канаде, я часто слышал фамилию Кулика. Старшие люди там и поныне его помнят: со времени его консульства в этой стране минуло почти полвека, через дипломатические представительства Советского Союза прошло уже немало выдающихся и заслуженных деятелей, но Кулик был первым, хотя тогда ему было лишь двадцать два. В Канаде и сейчас нелегко исполнять обязанности генерального консула Советского Союза — огромная иммиграция, составляющая значительную часть населения страны, политически разнообразна и состоит из совершенно противоположных идейных групп. Что же говорить о том времени, когда наша страна не имела еще ни нынешнего мирового престижа, ни нашей теперешней индустриальной мощи и была предметом постоянных яростных посягательств врагов? Однако, как утверждают свидетели, никто никогда и в ту пору не относился к Кулику как к молодому человеку, с которым можно позволить себе разговаривать без должного уважения. Государственный муж, выдающийся дипломат, человек, взвешивающий каждый свой шаг и каждое слово. Государство не имело еще нынешнего престижа, но именно такие дипломаты, как Иван Юлианович, создавали его.

Повторяю: ему тогда едва исполнилось двадцать два года. И тут, мне кажется, следует сказать несколько слов о молодежи вообще. Он принадлежал к самому молодому слою тогдашнего общества, а не просто к молодому поколению, которому, в соответствии с нашей привычной формулой, принадлежит будущее как неизбежное наследие — чуть ли не подарок от родителей. Нет, он завоевывал это будущее. Он боролся за него не на жизнь, а на смерть, но никогда не бил вслепую по представителям предыдущего поколения, ибо воевал с вражескими идеями, а не с предыдущим поколением вообще. Позже, перед Первым съездом советских писателей, мне не раз приходилось видеть, с какой страстью выступал он за объединение всех творческих сил, которые могли быть полезны Советской власти, — от Гната Хоткевича, относящегося к старшему поколению дореволюционной интеллигенции, и вплоть до Игоря Муратова, делавшего тогда в литературе только первый шаг. Никакого значения не имело для него, к какому поколению кто из них принадлежит, — он искал ту нить, которая связывает между собой дух разных десятилетий, ибо это — золотая нить. Почему он поступал именно так? Да прежде всего потому, что для него, как для убежденного марксиста, развитие культуры — это неразрывный процесс. Как это было не похоже на позицию некоторых наших молодых современников, которые, ей-ей, действительно убеждены в том, что современная украинская литература появилась на голом месте и началась с них!

Я хорошо помню день, когда впервые увидел Ивана Юлиановича в Харькове. Он тогда был уполномоченным Наркомата иностранных дел при правительстве Украинской Республики, но вместе с тем уже и автором «Записок консула», нескольких поэтических книг и первой «Антологии американской поэзии» — поэзии, до тех пор почти у нас неизвестной. Он сидел возле стола Павла Тычины в редакции журнала «Червоный шлях». Редакция помещалась в полуподвальном помещении на Пушкинской улице. Это было мое первое посещение столичной редакции вообще, и я смущался и едва не дрожал от благоговейного страха. Когда я зашел, то прежде всего увидел небольшого роста, щуплого человека с усами и бородкой клинышком, в синем костюме, который меня прямо-таки напугал своей необыкновенной по тому времени элегантностью. Мне казалось, что я появился некстати, и уже готов был возвратиться назад, когда из-за стола поднялся человек, в котором я сразу узнал Тычину. Я тогда еще ничего не знал о знаменитой предупредительности Павла Григорьевича и не сразу догадался, что он растерялся больше, чем я, из-за того, что увидел, как растерялся я, и, не зная, как помочь, заметался между мною и своим почтенным гостем.

Я не знал, что этот гость Кулик, но именно он выручил нас. Понимая, что в редакции такие, как я, ходят только с пачками стихов, он сразу спросил:

— Что-нибудь принесли?

— Ну да, принес. Правда, и сам не уверен, подойдет ли.

Кулик раскрыл мою тетрадь и стал читать, вроде бы и негромко, но так, чтобы Тычина тоже слышал.

Из редакции мы с ним вышли вдвоем. Желтый кожаный портфель казался мне огромным по сравнению с его невысоким худощавым хозяином. На углу Совнаркомовской мы попрощались, и я еще какое-то время смотрел, как он шел, меряя улицу шагами, которые тоже показались мне для него слишком большими, как и портфель.

С того дня я встречался с Иваном Юлиановичем часто — либо в квартире самого Кулика, на улице, которая по странному совпадению называлась Садово-Куликовской, либо в крохотной каморке Леонида Первомайского, либо в помещении ВУСПП, помещавшейся на Сумской.