Я видела, как Ревик целовал Джона, видела, как Джон колебался между тем, чтобы воспротивиться ему и поцеловать в ответ, а потом всё же оттолкнул его. Я чувствовала, что Ревик пытается уговорить его, почти принуждая, желая… чего-то… чего угодно, лишь бы изменить это мёртвое чувство, чего угодно, лишь бы избежать возвращения в наш номер в одиночестве.

Я также чувствовала смятение Джона, его отвращение к себе, и всё, что я получила — это двух мужчин, которые горевали. Горевали, напивались, страдали и не могли справиться ни с одной из этих вещей.

Как только я почувствовала это, мои сомнения начали рассеиваться.

Вместе с этим пришла боль, но облегчение, которое я почувствовала, смыло и её тоже.

— Это не имеет значения, — сказала я, целуя его. — Это действительно не имеет значения, Ревик.

Где-то в глубине души я почувствовала, что он начинает в это верить.

Я почувствовала, как он начинает верить, что я действительно жива.

Я не понимала, что он плачет, пока не подняла глаза после того, как сняла рубашку с головы и рук. Потянувшись вверх, я сжала его волосы пальцами, обняв его крепче, когда Ревик поцеловал меня в губы, когда его руки закончили стягивать с меня штаны. Он застонал мне в шею, как только снял их, и его боль врезалась в меня, шокируя мой свет, затрудняя дыхание.

Образы снова поразили меня, но на этот раз я чувствовала в них любовь, что-то вроде импульсивной потребности поделиться со мной, желания, чтобы я ощутила каждую минуту, которую я пропустила с ним, всё, что он хотел и не мог разделить со мной, пока меня не было.

В некоторых из этих воспоминаний я чувствовала жар, боль и беспокойство, но там также жило нечто более молодое — одиночество, которое он сдерживал, отделяя от моего света. Я чувствовала, что он скучал по мне — больше, чем скучал по мне. Как одиноко ему было без меня, как крепко ему приходилось контролировать себя, чтобы скрыть это от других. Он потерял меня, но он потерял и всех своих друзей, хотя бы из-за своей неспособности справиться с собственным горем.

Я чувствовала его одиночество как физическую силу, пока Ревик ласкал мою кожу. Затем я тоже плакала, но уже шептала ему что-то, когда поцелуй прервался.

— Я люблю тебя, — говорила я ему. — Я люблю тебя. Так сильно. Мне очень жаль.

Его голос стал таким тихим, что я едва расслышала его.

— Мне очень жаль по поводу Джона. Боги, Элли, я так сожалею о том, что сделал. Я чертовски скучал по тебе, — его глаза заблестели. — Я думал, что сойду с ума, когда ты всё не просыпалась. Если бы не наш ребёнок…

Я снова услышала страх в его голосе, чувство вины, и покачала головой, прогоняя это прочь, хотя слёзы ослепили меня.

— Это не имеет значения, — в тот раз я не шутила, хотя мои пальцы крепче сжали его шею. — Это не имеет значения, Ревик. Всё кончено. На этот раз всё действительно кончено.

— Никаких разлук, — сказал он, задыхаясь. — Больше никаких грёбаных разлук, Элли.

Чувствуя, как сжимается моя грудь, я крепче стиснула его и почувствовала, как мой aleimi обвился вокруг него, притягивая его, втягивая его в меня. Что-то более плотное поднялось в моём свете, прямо перед тем, как я ответила ему.

Что бы это ни было, оно заставило его вздрогнуть от звука моего голоса.

— Больше никаких разлук, — сказала я ему. — Никогда больше, Ревик.

Он поднял голову и взглянул на меня.

Он просто смотрел на меня несколько секунд, всё ещё тяжело дыша от того, как я обхватила его за шею. Наши лица находились всего в нескольких дюймах друг от друга. Затем он поразил меня, расплывшись в настоящей улыбке.

Когда Ревик заговорил в следующий раз, его голос с акцентом звучал отрывисто, наполненный такой любовью, что я почувствовала, как моя кожа покраснела, даже сквозь веселье, которое я услышала на поверхности.

— Бл*дь, надеюсь, в этот раз ты говоришь серьёзно, жена, — выдал он.

Прежде чем я успела ответить, Ревик наклонился и снова поцеловал меня.

Эпилог

Сочувствие к дьяволу

Балидор сидел за столом, глядя на ряд мониторов, но не видя их.

Третье из четырёх окон в эти маленькие миры оставалось тёмным, полностью отрезанным от всего, что происходило внутри четырёх стен этого сегмента резервуара.

Но почему-то именно к этому пустому, безжизненному экрану глаза видящего из Адипана возвращались чаще, чем к остальным.

Пустой экран ничего для него не значил.

То есть, он не думал о том, почему смотрит туда, не осознавая этого.

Как только он подумал об этом, даже на несколько минут, он понял, почему камеры были выключены. Он видел, как Элли вошла, как она разговаривала с Тореком по пути к двери. Он даже понял, почему уставился на пустой экран, несмотря на то, что там ничего не было видно. И вовсе не из-за того, чем, как он знал, Меч, скорее всего, занимался в этой комнате со своей женой.

Пожилая женщина, сидевшая напротив него за шлифованным металлическим столом, мягко щёлкнула.

Звук, который она издавала, мягко похлопывая языком по нёбу, на первый взгляд казался упрёком.

И всё же Балидор услышал в этом звуке тихую печаль.