Читаем Москва майская полностью

Ученики, старательно пыхтя, рисовали рекомендуемые Васькой простейшие формы: яйца и теннисные или пинг-понговые шарики. Голый по пояс, дожевывая на бегу пожираемую им за занавеской (из деликатности перед всегда голодными Мышковым и Егоровым-«буддистом»?) курицу, останавливался Васька Ситников, донской станицы урожденный казак, за спиной ученика или ученицы и орал: «Почему у тебя фон весь перекривило, пиздюк крахмальный (вариант: „пизда крахмальная“)?»

В перерывах между «выдрачиванием» шариков («Дрочи еще!» — кричал Васька, неудовлетворенный результатом) ученики и нечисть жадно курили и заводили разговоры о Штейнере, антропософии, госпоже Блаватской и Гурджиеве, о тибетской разновидности буддизма, о чертях, ведьмах, гномах, троллях, херувимах и серафимах. В рембрандтовском освещении квартиры на Малой Лубянке такие разговорчики звучали особенно убедительно, как рассказы о черной руке, сообщаемые детям дошкольного и младшего школьного возраста старшей сестрой в отсутствие родителей. Время около полуночи, и дети боятся посмотреть на потолок, вдруг на нем действительно проступило кровавое пятно.

— Ну что, Картошкин, нравится тебе у меня? — спросил его Васька во второй визит на Малую Лубянку.

— Я не Картошкин, но Лимонов. — Ему было ясно, что Васька фамилию запомнил, но решил унизить его. Не со зла, но на всякий случай. Для острастки.

— Если хочешь, чтоб народ к тебе серьезно относился, фамилию нужно сменить. Андрюшка, ты бы научил приятеля.

— У меня у самого не очень-то фамилия, Василий Яковлевич… — Ученик переступил с сапога на сапог. Так как Андрюшке было только двадцать лет, он смонтировал свой образ из украденных у личностей, которых он уважал, деталей. Солдатские сапоги он «увел» у Гробмана. Чуть позже он отпустил бороду, «уведя» ее, скорее всего, у Васьки-Учителя, хотя многие московские художники расхаживали бородатыми. Борода была почти обязательна, как у бояр в древней допетровской Руси.

— Лимонов — не фамилия, но псевдоним, и он мне нравится. По паспорту у меня фамилия Савенко.

— Ну вот и оставался бы Савенко. Чем плоха фамилия? Мог бы чуть сжульничать. Приписал бы букву «в» в конце — и мог бы выдавать себя за внука эсера Савинкова. Вся эта эсеро-троцкистская шушера сейчас в большой моде у московских барышень.

Он плохо знал историю эсера Савинкова, посему не отреагировал на предложение должным образом.

— Если бы я хотел нормальную фамилию, я мог бы взять фамилию матери: Зыбин. Но я хотел ненормальную.

— Ну и шут с тобой, ходи грязным! — Упрямство Андрюшкиного друга раздражило Ваську.

— Вас-то самого ваша фамилия устраивает, Василий Яковлевич? — Андрюшка задал вопрос осторожно, боясь разгневать учителя, знакомством с которым дорожил.

— У меня русская казачья фамилия. Шестой десяток на свете живу и лучше фамилии не встречал. «Ситник», «ситный» — хлебная моя фамилия, хлеборобная. От полей и сохи. Оттуда все хорошее — от полей. От города все зло.

— Чего ж вы в городе-то живете? — не удержался, спросил поэт.

— Ты вот что мне скажи, Картош… извини, опять запамятовал, Лимонов? Ты — СМОГ или не СМОГ?

— Я дружу со смогистами, но я не смогист.

— Ты анекдот знаешь про СМОГ, Лимонадов? Нет? Украинская ночь… Луна ярко освещает мазанку вдовы. Тихо. Вдруг распахивается дверь, выбегает из мазанки голый парень и вопит на все село: «СМОГ! СМОГ!»

Васька почесал голую грудь, подмышки и бороду, явно эпатируя нового человека за то, что он осмелился с ним не согласиться.

— Ха-ха! — скривился новый человек, показывая, что не смешно.

— Лодыри твои друзья-СМОГи. Работать не хотят. Глоткою хотят взять. На шармака славу получить. Но хуюшки им удастся. На шармака никому ничего не дают. Над произведением работать нужно. Я над своими картинами годами сижу.

— Василий Яковлевич снежинки над Донским монастырем, каждую в отдельности, уже третий год вырисовывает, правда, Василий Яковлевич? — вступил в противостояние старого и малого Андрюшка.

— Василий Яковлевич, там вас… брат спрашивает, — сказала бледная немочь Ирочка, войдя в кухню, кисть в руке, глаза испуганные.

— Я кому говорил, барышня: «Без меня дверей не отворять!» Ты зачем подошла к двери? Тебе кто позволил?

— Я… Я… случайно. Долго стучали, я и открыла.

— Меня надо звать! Поняла? Меня, Ситникова Василия Яковлевича. Потому что я тут проживаю, а не Ирка Кулакова. Поняла? А теперь все выкатывайтесь, завтра придете… Все, все, никаких исключений. И ты, Андрюшка, и ты, Картошкин…

— Извините, Василий Яковлевич! — прошептала бледная Ирочка.

Похватав кисти и краски (мольберты обычно оставались у Васьки, хотя принадлежали ученикам. Васька учил учеников с их материалами), молодежь ретировалась через кухонную дверь, по когда-то черной лестнице дома. Богатый кагэбэ уже успел отремонтировать ее и превратить в белую. Какие-то аппараты, очевидно, предназначающиеся для верхних этажей, недотащенные, замерли у Васькиной кухонной двери.