— Ни за что. Через мой труп, — сказала Рита. — Не смейте. Лучше почитай нам стихи, Лёня! — Рита нервно пригладила комсомольскую гривку волос.

— Одно другому не мешает. А, парни?

— У них все равно нет денег. А я обещала твоей маме. Лёня, я уйду! Рита встала, сердитая. Крепкие босые ступни девушки несколько раз прилепились и отлепились от паркета. Эд подумал почему-то о том, что исчезающие под край платья ноги Риты продолжаются вверх и соединяются в темноте под трусиками. Говорят, женщин бреют перед родами… Ребенок же, говорят, расширяет им дырку, отверстие, и оттягивает, когда сосет, груди. Оттого много рожавшие негритянки расхаживают с грудями, свисающими им на живот.

— Мы не будем пить, мама, не боись. Выпьем в другой раз, парни, не станем огорчать маму… Давайте, я вам зачитаю.

Пионер прикрыл глаза и зашлепнул висок ладонью.

<p>4</p>

Обратно они ехали на полупустом речном трамвае. Вначале берега были зеленые и неодетые в гранит, деревенские, но постепенно пейзаж сделался серее и скучнее. Облако мошки время от времени спускалось на харьковчан, стоящих на палубе у перил. Разумеется, они говорили о Губанове.

— Странно… Когда он начал читать, голос у него сделался таким вдруг старушечьим.

Эд плюнул в воду, и плевок, приводнившись, быстро отдалился, остался колыхаться крошечным брюссельским кружевом на мутной, кунцевской или уже филевской воде Москвы-реки.

— Здорово, конечно, читает, но сильная манера мешает восприятию самих стихов. Я так и не смог пробиться к тексту сквозь манеру чтения. Хорошо бы глазами посмотреть.

— Я могу тебе дать. У меня целая пачка Лёнькиных стихов. Страниц пятьсот, а то и больше, — сказала Рита.

— Когда же он успел столько написать? Он моложе тебя, Эд… Ты знаешь, его рисунки похожи не на басовские, я ошибся, но на рисунки нашего Алейникова, вот что!

— Одна и та же среда, наверное, причина. Вместе формировались, общались, влияли друг на друга. Как мы. Ты же на меня повлиял: и любовью к примитивным стихам заразил, и сюрреализмом…

Эд облокотился на перила и задумался. Ни берега Москвы-реки, ни вода, ни десяток-другой пассажиров речного трамвая его не интересовали. Он взвешивал стихи лидера СМОГа и свои на невидимых весах. Чаша со стихами лидера перевешивала в этот момент. Эд обнаружил, что губановский городской, очень московский (в прочитанных стихах метались Новодевичий монастырь, Потылиха, Бережковская набережная, Окружной мост среди апостолов, церквей, колоколов и свечей) трагизм затягивал тяжелее его общемировых, не связанных ни с Москвой, ни с христианством стихов. Его, Эда, стихи, как бы висели в воздухе, не принадлежащие ни времени, ни месту… Однако стихи лидера, Эд сумел понять это с трудом, преодолев очарование талантливого чтения, оказались крепко разбавлены словесной водой. Каждое представляло из себя как бы пухлый, неряшливый рифмованный доклад. С воплями, с криками, с шепотом, с отступлениями, со многими темами. Губанову требовалось полсотни, а то и сотня строк, чтобы достичь результата, которого, он, Эд (тут харьковчанин независимо сплюнул в воду Москвы-реки) умел достичь десятком. Интонацией, поворотом сюжета, парой деталей. «Ну мы еще посмотрим, кто кого…» — пробормотал он себе под нос и возвратился в реальность.

Как справедливо заметил один непрофессиональный, но зоркий критик десятилетием позднее, анализируя не стихи, но прозу нашего героя, Эд Лимонов всегда был прежде всего человек иерархический, то есть индивидуум, родившийся с гипертрофированным уважением к состязанию, к номерам поэтических атлетов, к старту и финишу. Он обожествлял по сути дела лишь одну женщину — бронзовую статую победы. Но дабы обладать дамой, следовало победить соперников.

А так как наш герой не был ни знаменитым теннисистом или бегуном, ни средневековым рыцарем, но русским поэтом конца шестидесятых годов двадцатого века, ему следовало побеждать врагов не на спортивных соревнованиях или на кровавых турнирах, но на турнирах поэтических. К счастью, у него был талант. Посему его притязания на иерархическое первенство не выглядят глупыми, и он достоин быть героем литературного произведения. Если бы у него отсутствовал талант, то кому бы он был нужен!

Они скатились с речного трамвая вместе с бочками с селедкой в самом центре Москвы, у здания гостиницы «Украина».