— Пока, рванина! Ну у тебя и воспитание, — кричит Сундуков, очевидно, не растративший всех своих сил. — Эх ты, Ендик! Кто же тебя научил друзей стульями бить, морковка?

— Правильно сделал… — бурчит уставший, поскучневший Стесин. — Друзья нажрались как свиньи… Пока, Лимоныч. Заходи. Я тебе еще заказчиков на той неделе подброшу. Циркач один просил брюки. Обезьянок тренирует.

— Эд, давай возьмем такси, а? — Анна даже спотыкается несколько раз. Чтобы показать, как она устала.

— Ну да, а завтра будем сидеть голодными?

— Ты забыл, что мы приглашены к Славе. У него и поедим.

— К Славе мы едем вечером. И что ты у него поешь? Бутербродов с гашеной известью?

— Слава сказал, Губанов приедет. Для Губанова Лия приготовит что-нибудь вкусное.

— Слушай, перестань ныть… Пятьсот метров осталось.

В окнах директорской квартиры темно. Когда они проходят по коридору, из комнаты Революционера слышен крепкий храп. Революционер, должно быть, уставший за день от разрушения Софьи Васильевны, перемежает длинные трели с коротким подхрапом.

<p>Часть вторая</p>

<p>1</p>

— Ты бы уж делал гимнастику под какую-нибудь антисоветскую музыку.

Поэт стоит в дверях и с удивлением наблюдает голого по пояс Революционера. Согнувшись, Революционер пытается дотянуться кончиками пальцев до босой ноги.

Окно в школьный двор распахнуто. Во дворе солнечно. Два подростка, сидя на бревнах, лениво плюют на дверь школьного сарая.

Революционер, тяжело дыша, наклоняется к кушеровскому старому приемнику, стоящему в углу на полу. Убавляет звук до едва слышного шуршания.

— Антисоветской музыки не существует в природе.

— А «Боже, царя храни!»?

— Монархический гимн.

— Как же вы, политики, без гимна живете?

— Ну вот ты и придумай нам гимн, поэт.

— Вы уж как-нибудь сами. Переложите на музыку первые десять строчек «В круге первом».

— Остряк-самоучка… Где вчера шлялись? — Покончив с укреплением организма, Революционер тотчас переходит к его разрушению. Садится на подоконник и начинает сворачивать цигарку.

— На свадьбе были.

— Неужели люди еще женятся в наше время? — Революционер радостно вдыхает с литр махорочного дыма.

— А по-твоему, Володь, они только в тюрьме сидят или только что вышли, чтобы опять сесть?

— Нигилист. Базаров. Ты что против меня имеешь? Неделю на меня бочку катишь.

— Ну, не на тебя лично, положим, а на твое… как бы точнее определить. «Призвание»? «Профессию»? «Дело, которому ты служишь» — во!

— Яблочко от яблони недалеко падает. То, что твой папан зэков возил, не прошло для тебя даром.

— Удар ниже пояса. Я же тебе сам про отца и рассказал. И ты сам знаешь, что яблочные сравнения — хуйня на постном масле. В Гражданскую войну бывало часто, что один брат воевал за белых, другой — за красных. Так что кончай травить. Вот у меня есть к тебе вопрос, можно к вам — с вопросом?

— Валяй.

Революционер побалтывает босой ногой, спущенной с подоконника. Похоже, что у него хорошее настроение.

— Ты лично веришь в то, что возможно устроить справедливое общество? Чтобы не было откормленных наглых начальников, раскатывающих в «Чайках» и «Волгах», фашистской милиции, чтобы можно было напечатать любую рукопись, если у автора есть талант? Общество, где бы каждый действительно получал по заслугам? Веришь в то, что, если разогнать компартию, все моментально станут хорошими? Ты-то сам хороший? Ты удержишься, чтобы не посадить десяток людей, сделавших тебе разницу в прошлом? Судью, например, который тебя судил в 1948-м, если он еще жив, и другого судью, посадившего тебя на второй срок?

— Задал не один вопрос, а сразу несколько. Некоторых придется посадить, Эд, ничего не поделаешь. Большинство же, если они не станут выступать против нас, — следует простить.

— С этого же и большевики с Лениным начали. Всех простили после Октября. Но уже к зиме с 1917-го на 18-й год пришлось начать шлепать офицеров и буржуазию, потому как начались покушения на лидеров, стреляли и в Ленина, отчего он и умер позднее, и белые армии уже формировались на Дону…

— Ты что мне урок истории устраиваешь? Я лучше тебя историю знаю.