Читаем Москва майская полностью

Галич, в клубном пиджаке и тонком свитере, называемом водолазкой, высокий, оживленный, слегка усатый, явился в сопровождении нескольких красивых женщин в шубах и нескольких юношей-брюнетов. Помесь шакала со слугой, такие юноши обыкновенно сопровождают знаменитых артистов, музыкантов и певцов. Один из юношей нес зачехленную гитару мэтра. Молодые люди и дамы остались недовольны подъемом на чердак по широкой, но темной, пропахшей объедками и кошачьей мочой, лестнице бывшего страхового общества. Недовольство их, однако, тотчас же испарилось при виде элегантной мастерской художника. Усадив Галича на террасе, возвышении у кабаковского камина (именно там был собран из частей оказавшийся впоследствии непрочным стол), рядом с мэтром, у ноги, как собаку, поместили бутылку водки. Зачем мэтру личная бутылка водки в компании людей обеспеченных и спокойных, каковыми являлись кабаковские гости, молодой поэт понять не сумел. Даже в компании Алейникова и Ворошилова зажиливать бутылку для себя считалось признаком дурного тона… Поэт, надевший по случаю происшествия русскую рубашку, подарок Наташи Алейниковой, предпочитаемый им тогда наряд (он считал уже тогда, что следует следить за своим «имиджем». Выдавая ему манускрипт перевода Маршалла Маклюэна, Алка Зайцева просила особо обратить внимание на термины «мэсидж» и «имидж»), ревниво разглядывал «самого» Галича. Рассчитывая что-нибудь перенять. Сбросив пиджак, в одной лишь черной водолазке, за спиной его вились зеленые растения Кабакова, знаменитость настраивала гитару. У ног знаменитости, обнимая его ногу, сидела самая красивая из пришедших с ним женщин. Драгоценные камни в ушах, на груди и руках ее ловили в себя всеми гранями отражения каминного пламени, и женщина пылала, как Эмпайр-стейт-билдинг в ясную звездную ночь. (Извини, читатель, это сравнение пришло из будущей жизни автора, и ему не должно бы находиться в этой книге, но из прихоти мы желаем его оставить!) Поэту уже сообщили, что Эмпайр-женщина — жена академика. И назвали фамилию. Он всегда плохо помнил фамилии, но хорошо помнил женщин. Жизнью иной, неизведанной им нисколько, благоухала она, и, двадцатипятилетний, он позавидовал мэтру. «И я хочу такую к ноге!» — подумал он точно так же, как в свое время, слушая первого в его жизни живого поэта Мотрича, восхотел быть ему подобен. Но тогда он желал, чтобы «две девушки в шубках (Вера и Мила), прижавшись друг к другу, неотрывно глядели на него». Сейчас, пять лет спустя, молодая жена академика, затянутая в черное платье, была для него Большим призом. Как быстро наш герой растет, как резво развивается.

Галич спел популярные «Облака» и спел «Парамонову». Хриплый его голос, сопровождаемый лишь условным дребезжанием пары струн, умело столкнул компанию в театральный трагизм. Модуляциями голоса «старый жулик» (так назвал мэтра Эд про себя) умело разбередил чувства собравшихся. Улыбался широко лунным лицом Кабаков. Он, очевидно, думал нечто подобное «старому жулику» о Галиче, недаром себя самого Кабаков с гордостью называл шарлатаном. Поэт же вспомнил Харьков, рабочий поселок, литейный цех и умилился своему настоящему. «Среди каких людей сижу! Еб твою мать!» — подумал он, бранными словами выразив свой восторг куда лучше, чем выразил бы его пресными небранными. «Не говоря уже о друзьях по литейке, от них меня отделяют пять лет, даже Генка бы Гончаренко — друг из другого, недавнего, периода жизни, не поверил бы, что я выступал с самим Галичем», — сказал он себе. Генка любил «Парамонову» и, хотя петь не умел и стеснялся, часто бормотал слова песни. «Да Генка бы охуел!» Удовольствие воображаемо примерить себя на бывших друзей так никогда и не приелось нашему герою-выскочке.

Мэтр отложил гитару и, попросив: «Без аплодисментов, пожалуйста, товарищи, вы не на собрании», занялся водкой. Может быть, дежурная концертная шутка мэтра прозвучала плоско в мастерской Кабакова, отметил поэт. Надвигалась, однако, его очередь. Волосатик боялся.