Читаем Москва майская полностью

— Володя, в науке люди делают открытия, как правило, в очень молодом возрасте. В шестьдесят лет какая может быть научная карьера! Административная, я еще допускаю. Я думаю, у этого вашего Бо́риса комплекс неполноценности. Не сумел достичь самой вершины в науке, полез в другую область — в политику. Им всем кажется, ученым и бывшим ученым, что они и в другой области талантливы, что они понимают нужды общества и знают, как оно должно быть устроено. Что-то с учеными неладно. У них что, как у отсталых народов, время пробуждения самосознания? Они вдруг все возомнили себя большими знатоками политики. Шафаревич пишет о связи социализма с Дьяволом, Сахаров хуйню какую-то об одностороннем разоружении СССР говорит. Даже мой приятель Слава Лён, я к нему вечером на день рождения его жены еду, пишет социальный трактат. Слава, правда, в основном стихи сочиняет, а не трактаты, еще не совсем, значит, потерян для человечества.

— Подписант? — спрашивает Революционер заинтересованно. И окружает козлиный улиссовский профиль, бородку и косо прислюнявленный на бок лба чубчик, клубами дыма.

— Что ты имеешь в виду?

— Подписывает ли твой друг-геофизик открытые письма и обращения в защиту?

— Понятия не имею. Что, души ловишь? Хочешь и его в тюрьму посадить? Он согласен на три года, в обмен на публикацию книги стихов за границей.

— Опять заладил вариации на тему гимнов Софье Васильевне. Кого это я в тюрьму посадил?

— Ну, не посадил, так посадишь… Анны нет, что ли?

— Изволили отбыть. Просили передать, что будут ждать вас у этого Славы, на Болотниковской улице. Чтоб ехал ты прямо туда, поэт… Меня не хочешь с собой взять?

— Поехали, если хочешь. Только там не твоего плана люди собираются. Все больше искусству, а не политике, поклонение идет. Хотя, конечно, как и во всякой московской компании, сбиваются и на политику. Поехали, только я не сразу туда…

— Не могу, занят. Это я так, проверить твое ко мне отношение.

— Мое к тебе отношение нормальное, но то, чем ты занимаешься, — потеря времени. Лучше бы книги писал…

Революционер внезапно злится.

— Слушай, яйца курицу не учат, не так ли? Ты еще под стол пешком ходил, а я уже…

— Сидел в лагере, баланду хавал, испражнялся в парашу…

— Вот то, что ты болтаешь сейчас, щенок, на тюремном жаргоне называется «парашу лить».

— Вот-вот… С тюрьмой у вас у всех особые отношения. О чем ни начнете говорить, всегда к тюрьме возвращаетесь. Она ваша мама, Большая Богиня, Животастая Тюрьма. Я где-то читал, во «Введении в психоанализ», кажется, что существует зов в тюрьму, и он относится к категории самоубийственных тенденций в человеке, он как бы один из разновидностей воли к смерти. Так бездна тянет нас, если мы стоим на краю обрыва или на балконе высокого здания. Ваше демократическое движение, товарищ Революционер, возможно, есть не что иное, как завуалированная жажда самоуничтожения, воля к смерти.

— Глуп ты парень, вот что. Не умеешь переварить информацию, подожди, пока прочитанное в тебе осядет и расположится по полочкам, а потому уж употребляй новые знания в дело. Отрыгиваешь куски умных книг, не лезут они в тебя.

— У меня и персональный опыт есть. Я еще в детстве с двумя зэками в квартире жил. В Харькове, в Салтовском поселке у нас последовательно занимали одну и ту же комнату два молодых рабочих парня. Примерно одного уровня развития и образования. Оба отсидели по сроку, не много, по нескольку лет всего.

Первый по времени — Николай, фамилию я забыл, жена у него была Лида. Побесившись с полгода, стал хорошим рабочим, потом мастером, заделал ребенка, получил отдельную квартиру, окончил техникум и стал, в конце концов, моя мать мне написала, начальником цеха… Второй, у этого я запомнил фамилию, уж очень необыкновенная: Макакенко, так и не смог от тюрьмы оправиться. Помню, однажды орал у пивной: «Мне все равно в тюрягу! Я — человек пропащий! Мне одна дорога — обратно в тюрьму!» И так он себя усиленно уверял, что таки сел второй раз на большой срок. А все у него хорошо было. Ребенок родился здоровый и красивый. Работал он в литейке — большие деньги домой приносил. Жена на мясокомбинате вкалывала, домой всегда мясо таскала. Чего простому человеку нужно! Хотел бы учиться — мог бы учиться. И человек он был неплохой. Меня однажды от пивной домой к матери притащил пьяного. От дружков оторвал. «Нельзя тебе, пацан, с пропащими водиться!» Однако зов в тюрьму был в нем сильнее зова к жизни. Так и в вас, демократчики…

— Несерьезно смешивать людей, занимающихся политикой, с мелкими окраинными уголовниками. Все мы люди, но мотивы-то разные… Соображаешь?

— И ты всерьез веришь, Володька, что вы занимаетесь политикой? Вы занимаетесь истерикой по поводу того, что вас не допускают заниматься политикой…