Читаем Москва – Ярославль полностью

— Мы этого черножопого гада прищучим! — пообещал ему тогда милиционер.

Тот факт, что мента звали Нахчо Мазурбаев, не внушал доверия.

И правда — через какое-то время он постучал в дверь комнаты Глеба в общежитии и велел идти в отделение писать отказку, чтобы не добавлять родной милиции висяков.

— Знаешь, сколько в Москве этих Арменов из Армении на красной “Ладе” “девятке”…? — резюмировал он.

Постепенно тело начинало работать. Глеб научился заново садиться — помогала специальная труба над кроватью, — заново вставать. Однажды утром снова приехала мама (она остановилась у родственника в Чертаново), и Глеб ей сказал:

— Смотри, чему ночью научился! — и встал. Правда, тут же начал падать, и маме пришлось срочно подскочить и подставить руку, чтобы сын затылок об стену не разбил.

Постепенно он смог ходить, только правая нога всё никак не хотела работать и сильно болела. Иногда Глеб лежал на кровати и смотрел на ногу, как это делала героиня Умы Турман в фильме “Убить Билла” после комы. Он тоже глядел на ногу, на пальцы и приговаривал:

— Двигайся…! Шевелись…!

Нога приходила в себя ещё несколько месяцев, всему виной — повреждение нерва в том самом “конском хвосте”. Два месяца Глеб потом ещё ходил, прихрамывая, с тростью. А иногда, когда всё уже вроде осталось позади, нога просто внезапно отключалась. Шёл он себе по делам, и вдруг — взасос с асфальтом. Или, когда гостил дома в Уфе, восстанавливался, мама позвала обедать, а нога вдруг снова отключилась.

— Сейчас, подожди, тут реклама интересная! — а сам бил по ноге и приговаривал: — А ну живо включайся!

Глеб мог передвигаться, но не мог отрывать правую ногу от пола, иначе — дикая боль. Так что он передвигался по больнице, как будто танцуя — носки налево, за ними пятки, снова носки, снова пятки. Напевал при этом: Twist again like we did last summer/Come on let's twist again, like we did last year.

Больничка тогда приютила бомжа, и он жил-ночевал в мужском туалете. Из-за отсутствия одежды ему выдали хирургический халат — полупрозрачный, не прикрывающий зад.

И вот Глеб направился как-то в туалет — Twist again и всё такое, — затонцывывает он внутрь, а там этот самый бомж лежит на полу, свернувшись калачиком, своей зияющей чёрной дырой всем на потребу.

Взгляд — вверх, не глядя на бездомного, танец до кабинки. Секунда жуткой боли, чтобы сесть, потом секунда жуткой боли, чтобы встать, потом танец прочь со взглядом в потолок. Выйдя из туалета, Глеб притормозил пробегавших мимо санитарок с каталкой.

— Мимо такой-то палаты едете?

— Едем.

— Подбросите?

Секунда жуткой боли, и вот Глеба уже с комфортом везут до его палаты, а там снова немного Twist again — до кровати. Вот так Глеб обретался в больнице подмосковного Пушкино.

Через двенадцать дней после инцидента Глеб вернулся в Москву. Перед отлётом в Уфу — обследоваться, лечиться — он успел сходить на творческий семинар Анатолия Васильевича Королёва в Литинститут. Потом в обед шёл по столовой, в одной руке — трость, в другой — поднос, на котором первое, второе и компот выливаются, разливаются и перемешиваются из-за его хромоты.

В углу забились три однокурсницы Глеба, чтобы его пропустить.

— Бедный Глеб, нам тебя так жаль, — сказали они.

— Ой, да, что там! — улыбнулся Глеб и захромал дальше. Никто ему так и не помог донести поднос до стола.

(Лирическое отступление: студентов Литературного института кормят бесплатно, так как помещение столовой также отдано под джаз-клуб Forte. Там повсюду висят пластинки, фотографии чернокожих трубачей. Есть сцена, на ней — барабанная установка и подставки для микрофонов. Если вы введёте в поисковик “лучшие джаз-клубы Москвы”, то обязательно нарвётесь на столовую Литературного института, в которой каждый вторник Глеб ел переваренные пельмени и свёклу.)

Направляясь в аэропорт, чтобы вылететь в Уфу, Глеб с мамой спустился в метро. Ему навстречу двигалась женщина, от взгляда на которую у полного Глеба тут же пропали все комплексы — она размером с трёх-четырёх таких Глебов. И шла она прямо на него, не думая сворачивать. В результате они встали друг напротив друга. Сгорбившейся над тростью Глеб поднял взгляд, в его глазах читалось: “Ты, что же, думаешь, что я буду тебя обходить? Я, хромой и с тростью?”. Толстуха некоторое время тупо смотрела на него, а потом начала медленно разворачиваться.

В вагоне метро произошла обратная ситуация. Все подрывались уступить ему место, а Глебу приходилось объяснять, что если он сядет, то самостоятельно встать уже не сможет. Так что пришлось ехать, крепко уперев трость в пол и стиснув зубы.