Я был ужасно измучен. У меня болела голова. От усталости, от жары, от того, что я не выспался и целую вечность не похмелялся. И от всех противоречивых впечатлений этого дня.

– Вы понимаете, сказал я Смерчеву, – чтобы вы ни говорили, эти книги мои собственные. Не только потому, что они принадлежат мне как вещи. Но и потому, что я их сам собственной своею вот этой рукой написал. – Для убедительности я даже потряс рукой у самого смерчевского носа. Надеюсь, вы согласны, что эта рука моя собственная и принадлежит мне, а не всем.

– А вы, оказывается, собственник! – кокетливо заметила и покачала головой Пропаганда Парамоновна.

– Слушайте, взмолился я, обращаясь одновременно и к таможеннику, и ко всем комписам. Что вы меня с ума сводите? Почему вы не разрешаете взять с собой мои книги? Я же не собираюсь торговать ими или как-то на них наживаться. Но может быть, мне захочется их кому-нибудь подарить.

– Вы собираетесь их распространять? – в ужасе спросила Пропаганда Парамоновна.

– Что значит распространять? возразил я. Не распространять, а дарить. Хотите я вам подарю экземпляр?

– Мне? Зачем? – отшатнулась Пропаганда в испуге. Мне это не надо, я на предварительном языке вообще не читаю.

Я видел, что и они все взвинчены и возбуждены. Разговор наш давался им трудно. Но ведь и я не железный. Тем более, что день у меня был такой тяжелый. Не выдержав всей этой глупости, я просто сел на пол, обхватил голову руками и заплакал. Надо сказать, это со мной не часто бывает. Я с детства не плакал, а эти комуняне за один день довели меня до слез дважды.

Я видел: Смерчев толкнул в бок Искрину Романовну, и она кинулась ко мне.

– Ну что вы! Что с вами! Ну зачем же плакать? Ну успокойтесь же! Не надо плакать. Не надо, миленький, дорогой, Клашенька…

Клашенька? Я понял, что это уменьшительное от слова классик. И вдруг мне стало так смешно, что у меня плач сам собой перешел в хохот. Я не мог удержаться, давился от смеха, катался по полу. Все комписы растерянно топтались надо мной, и кто-то из них сказал что-то про доктора.

– Не надо никакого доктора, сказал я, поднимаясь и отряхивая колени. – У меня уже все прошло. Я все понял и ни на что не претендую. Вы можете выкинуть все мои книжки хоть на помойку, только объясните, почему вы их так боитесь? Вы же сами мне сказали, что читали их в предкомобах.

– Не читали, а проходили, – ласково улыбнулся Смерчев. То есть некоторые знакомились и подробнее, но другим учителя вкратце пересказывали затронутые вами темы и идейно-художественное содержание.

– Ага! – понял я разочарованно. – Вы мои книги проходили. Но читать их запрещено, как и раньше.

– Ни в коем случае! – решительно возразил Смерчев. – Ну зачем же вы так плохо о нас думаете? У нас ничего не запрещено. Просто наши потребности в предварительной литературе полностью удовлетворены.

– Тем более, что идейно предварительная литература часто была очень невыдержанна, – заметила Пропаганда Парамоновна. – В ней было много метафизики, гегельянства и кантианства.

– И много даже кощунства против нашей коммунистической религии, – поддержал ее молчавший до того отец Звездоний.

– И метод социалистического реализма, которым пользовались предварительные писатели, сказала Пропаганда Парамоновна, партия давно осудила как ошибочный и вредный. Правилен только один метод коммунистического реализма.

– Да и вообще, – сказал Смерчев, – вы должны понять, дорогой наш Классик, что за тот исторический промежуток, который отделяет наше время от вашего, наша литература настолько выросла, что по сравнению с ней все писания ваши и ваших современников выглядят просто жалкими и беспомощными.

– Да, да, да, да, сказал Звездоний, и все они грустно закивали головами.

– Ну все-таки не все, – опять защитил меня Сиромахин. – У него есть одна замечательная книга, которая по своему уровню приближается даже, я бы сказал, к ранним образцам комреализма. К сожалению, – повернулся он ко мне, – вы ее с собой почему-то не привезли. Но мы ее найдем…

– И поправим, подсказал Смерчев.

– Ну да, немножко поправим и, может быть, даже переиздадим.

О какой книге шла речь, я не понял Но спрашивать мне уже ничего не хотелось. И бороться не хотелось. Поэтому, когда у меня изымали планы Москвы, майки с надписью Мюнхен и жвачки, я даже не стал спрашивать почему, мне все надоело до чертиков.

И когда мне дали расписаться под списком изъятых вещей, я подмахнул его, не глядя.

На троих

Но это было не последнее мое испытание.

После таможенного досмотра мы двинулись дальше и вскоре приблизились к двери с вывеской:

ПУНКТ САНИТАРНОЙ ОБРАБОТКИ.

Смерчев извинился и сказал, что санитарная обработка совершенно мне необходима, поскольку в Москорепе принимаются самые строгие меры против завоза из колец враждебности эпидемических заболеваний.

Искрина Романовна предложила взять на хранение мои ценные вещи, и я отдал ей сильно полегчавший дипломат, часы и бумажник.