– Признаю, батюшка, – нисколько не смутившись, сладким своим голоском пропел Звездоний – Признаю, что служил, сейчас служу и до самого последнего вздоха буду служить светлым идеалам коммунизма и великому вождю всего человечества гениальному Гениалиссимусу…

– Распять его! – приказал царь.

Я удивился такому приказу. Уж кто-кто, а Симыч должен был знать, что распинать на кресте – дело не христианское. Другое дело – сжечь живьем или посадить на кол. Но приказ есть приказ.

Тут же откуда-то взялся огромный, грубо сколоченный крест, и четыре симита стали приколачивать несчастного отца Звездония к кресту большими ржавыми гвоздями. Сработанные передовой и прогрессивной промышленностью Москорепа, эти гвозди, конечно, гнулись, и распинальщикам приходилось их выдергивать, выпрямлять и вновь заколачивать. Терпя невероятные муки, отец Звездоний тем не менее не сдавался и, закатывая глаза, громко вопил:

– О Гена, видишь ли ты меня? Видишь ли, какие муки терпит ради тебя жалкий твой раб Звездоний?

Я думаю, никто не может меня заподозрить в излишних симпатиях к отцу Звездонию, но сейчас, видя, с каким мужеством и достоинством принимает он мученическую смерть за свои незрелые убеждения, я проникся к нему глубочайшим почтением, и волна сочувствия залила мою грудь.

Звездоний все еще мучился на кресте и что-то выкрикивал, когда царь со своими сопровождающими двинулся дальше. Люди при приближении этих всадников падали ниц, и я тоже упал на колени. Со звоном сыпались и падали прямо передо мной американские центы, я ухитрился, сгреб несколько и сунул за пазуху. Заметив перед собой еще монету в двадцать пять центов, я сунулся было за ней, но лошадиное копыто опустилось как раз на эту монету. Я подумал, что смогу подобрать четвертак, как только лошадь продвинется вперед, но она не двигалась, и надо мной нависла зловещая тишина.

– Кто это? – услышал я царственный голос. – Поднять его!

Кто– то (оказалось, Дзержин) схватил меня за шкирку, оторвал от земли и поставил на ноги. Я поднял голову и встретился взглядом с Симычем. Прищурив глаза, он вперился в меня так строго, что мне стало не по себе и я даже почувствовал некоторую дрожь во всем теле. Зильберович и Том смотрели равнодушно, не проявляя никаких признаков узнавания. Только, кажется, один Глагол, переступая с ноги на ногу, глядел на меня доброжелательно.

– Это ты? – спросил Симыч тихо.

Я смутился, разволновался, ткнул сам себя пальцем в грудь и переспросил:

– Это? – но тут же опомнился и признал: – Да, это я, Симыч.

– Не Симыч, а Ваше Величество, – поправил меня Зильберович.

– Здорово, Лео! – сказал я ему, неожиданно для себя как-то угодливо подхихикивая. – Ты очень импозантно смотришься на коне.

– Выполнил ты мое задание? – строго спросил Сим Симыч.

– Это какое же, Сим… то есть Ваше Величество? – спросил я, глупо подпрыгивая, кивая головой и про себя думая: Надо же, гад какой! Даже шестьдесят лет в морозильнике лежа, все помнит. – Если ты… то есть вы имеете в виду флоппи– диск, то нет, не выполнил, потому что…

– Взять его! – Симыч тронул поводья и двинулся дальше, рассыпая вокруг себя американские центы.

Гениалиссимус

Меня долго вели по вонючим и плохо освещенным коридорам, а потом открыли железную дверь и куда-то втолкнули. Видимо, в камеру, в которой вообще никакого света не было. Только под самым потолком едва-едва что-то брезжило. Там было очень маленькое окошко размером не больше школьной тетради в клеточку, и синий свет сквозь него едва сочился, вырисовывая на фоне общей черноты лишь само это окошечко и ничего больше.

Я стоял среди этого непроницаемого пространства, надеясь, что глаза, привыкнув к темноте, различат хоть что-то, но они не различали. Я попробовал двинуться вправо и тут же наткнулся на что-то твердое. Судя по запаху, это была параша.

Звуков никаких не было слышно, но я почувствовал, что я здесь не один.

– Есть здесь кто-нибудь? – спросил я негромко.

– Да, – ответил тихий голос, который показался мне знакомым. – Здесь есть я.

– Кто вы?

– Гениалиссимус, – просто ответил голос.

Я мысленно произнес пару нехороших слов, которые в письменном виде воспроизводить не буду. Видимо, эти собаки запихнули меня не в тюрьму, а в психушку. Да еще в одну камеру с сумасшедшим, страдающим манией величия.

– Слушайте, – спросил я, – а вы случайно не буйный?

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что, если у вас хоть капля разума сохранилась, не вздумайте на меня нападать. Я в совершенстве владею приемами каратэ, и любая попытка применить силу может очень дорого вам обойтись.

Конечно, это была чистой воды чернуха. Ни о каком каратэ я и малейшего понятия никогда не имел. Но я точно знал, что сумасшедшие, когда знают, что могут получить по зубам, бывают весьма разумны и осмотрительны.

Человек в темноте помолчал, обдумывая мои слова, а потом спросил:

– Витя, это ты?

Теперь помолчал я. А затем спросил:

– Значит, ты утверждаешь, что ты – Гениалиссимус?

– Ну да, – сказал он, – Гениалиссимус. Или бывший Гениалиссимус.

Я еще подумал и сказал: