Читаем Москва 2042 полностью

— О, найн! — горячо и весело запротестовал тот. — Я совсем по другой части. Хотя в наших профессиях есть много сходства.

— То есть? — спросил я.

— Видите ли, я биолог и работаю над созданием нового человека. Разница состоит в том, что вы создаете своих героев силой воображения, а я с помощью достижений современной науки.

— И что же за героев вы создаете?

— А это я вам с удовольствием как-нибудь и расскажу и покажу. Вот как только вы тут со всем ознакомитесь и освободитесь, приезжайте ко мне в Комнаком…

— Куда? — переспросил я.

— Комиш![10] — закричал молодой человек по-немецки и засмеялся. — Первый раз вижу человека, который не знает, что такое Комнаком.

— Классику это простительно, — заметил Дзержин Гаврилович. — Он прибыл к нам совсем недавно и еще не во всем разобрался.

— Натюрлих[11], — охотно согласился молодой человек и объяснил мне, что Комнаком — это Коммунистический Научный Комплекс, генеральным директором которого он, Эдисон Ксенофонтович, является.

— Там проводятся биологические эксперименты? — спросил я.

— Всякие, — сказал он. — У нас в Комплексе сосредоточены все науки, и я всем этим руковожу, но сам лично занимаюсь исключительно биологией. Я вам все покажу, обязательно приходите. А пока мне, извините, пора. — Он пожал руку мне и Дзержину Гавриловичу и тут же исчез.

Мы остались вдвоем, и Дзержин Гаврилович долго расспрашивал меня о моем впечатлении от всего увиденного в Безбумлите.

Я высказался самым одобрительным образом об уровне технической оснащенности коммунистических писателей, но в то же время выразил осторожное сомнение относительно творческой свободы, которой эти писатели пользуются.

— Меня удивило, — сказал я, — что они все обязательно должны писать так называемую «Гениалиссимусиану». Я нисколько не сомневаюсь в многочисленных достоинствах Гениалиссимуса, но все-таки мне кажется, что у писателей могли бы существовать и какие-то другие темы.

Кажется, мои слова Дзержину Гавриловичу не очень понравились.

— А кто вам сказал, дорогуша, что они все обязаны писать именно «Гениалиссимусиану»? — спросил он, нахмурившись. — Неужели Смерчев?

— Ну да, — признался я, тут же испугавшись, не подвожу ли Коммуния Ивановича. — Именно он мне это все и сказал.

— Какая глупость! — горячо возмутился Дзержин. — Какая клевета! И вы, такой умный и наблюдательный человек, неужели могли поверить подобному вздору?

— Ну а как же я могу не верить? — сказал я. — Я же здесь человек совершенно новый.

— Ну так вот, поверьте мне, — сказал Дзержин решительно. — Я пользуюсь репутацией очень прямого и правдивого человека. Поверьте мне, все, что сказал вам наш уважаемый Коммуний Иванович, есть полная чушь и глупость. Наши подкомписы пользуются такой свободой, какой не было никогда ни у кого. И пишут они не то, что им приказывают, а абсолютно все, что хотят. Хотят, пишут за Гениалиссимуса, хотят — против. Никаких ограничений для них не существует.

— Странно, странно, — сказал я, несколько смущенный столь противоречивыми сообщениями. — Но я надеюсь, то, что сказали мне Смерчев и Сучкин насчет компьютера, который обрабатывает все написанные тексты, выбирая из них самое лучшее в идейном и художественном отношении, это правда?

— А, ну это, конечно, правда, — охотно согласился Дзержин. — Компьютер у нас действительно замечательный. Лучший в мире. Между прочим, — он посмотрел мне прямо в глаза, — это мое детище. Это я лично изобрел этот компьютер.

— Вы? — переспросил я, чуть не поперхнувшись кофе.

— Я. А что, не похоже?

— Нет, я ничего не говорю, — сказал я, порядком смутившись. — Но вообще-то… Если вы изобрели такое сложное техническое устройство, значит, вы просто очень крупный изобретатель.

— Да-да, — лениво согласился Дзержин. — Если говорить без лишней скромности, я, надо признаться, довольно крупный изобретатель. Кстати, не хотите ли посмотреть, как мой компьютер работает?

— А можно? — спросил я с некоторым недоверием.

— Что за вопрос! — развел руками Дзержин. — Кому-то, может, и нельзя, но уж вам-то, конечно, можно. Тем более, что Гениалиссимус лично распорядился ознакомить вас со всем лучшим, что есть в нашей республике.

Признаюсь, таким неизменным ко мне вниманием Гениалиссимуса я был очень и очень польщен.

Выйдя из Упопота, мы направились прямо к двери, за которой должно было находиться это уникальное электронное устройство.

Часовые почтительно салютовали нам взятием оружия на караул.

За дверью, в которую мы вошли, находилась сравнительно небольшая комната, где стояли еще двое часовых и за канцелярским столом под портретом Гениалиссимуса сидел моложавый дежурный в чине майора. Увидев Дзержина, майор вскочил и, заикаясь от волнения, доложил, что за время его дежурства на охраняемом объекте никаких происшествий не случилось.

— Ну и очень хорошо, — сказал Сиромахин. — Молодец. А мы вот с Классиком решили проверить, как наша машина работает. Дай-ка нам книгу посетителей.

Книга эта в красном коленкоровом переплете была совершенно новая. Ею даже вообще, по-моему, никто до меня не пользовался. Я спросил, что я должен написать.