Читаем Москва 2042 полностью

Само оборудование лаборатории меня поначалу, правду сказать, особенно не заинтересовало. Помню, там был какой-то большой сосуд из нержавеющей стали. В нем что-то, видимо, кипятилось. Из сосуда выходило множество каких-то разноцветных стеклянных трубок, соединенных с различного рода змеевиками. Было много приборов, показывающих температуру, давление и еще что-то. В конце концов, вся эта система раздваивалась, и каждая половина заканчивалась одной трубкой и пластмассовым стаканчиком, то есть всего стаканчиков было два.

Этикетка на одном из них изображала розу, на другой были нарисованы череп с костями.

Бесцветная жидкость медленно, очень медленно капала в оба стаканчика.

Рассматривая все это, я чувствовал, что профессор, стоя чуть позади, внимательно за мной наблюдает.

— Интересант? — услышал я его голос.

— Ну так, — сказал я. — Любопытно. Что-то вроде самогонного аппарата.

Кажется, я его очень насмешил своим суждением. Он так смеялся, что весь покраснел, а на глазах у него выступили слезы.

— Да-да, — сказал он, смахивая слезу. — Это и есть самогонный аппарат. Это идеальный самогонный аппарат. Только гонит он не самогон, а что?

Мне ничего не осталось делать, как пожать плечами.

— Не можете догадаться? — радостно сказал он и хлопнул в ладоши. — Не можете? Сдаетесь?

— Сдаюсь, — сказал я.

— Ну так вот, — сказал он торжественно возбужденный. — Вы видите то, что до вас видели только два человека — я и еще один, и этот один был не кто иной, как сам Гениалиссимус. Это он перед последним отлетом в космос посетил мою лабораторию и стоял на том же самом месте, где сейчас стоите вы.

— Неужели лично Гениалиссимус? — переспросил я и отступил на шаг в сторону.

— Да, именно он, именно лично. И знаете почему? Потому что я сделал самое величайшее в истории человечества открытие. Я изобрел… Впрочем, смотрите. Вы видите эту ранку на моем пальце? Это я сегодня порезался разбитой пробиркой. А теперь смотрите, я беру одну только каплю моего самогона, смазываю ранку, и вот, видите, она вся затянулась, исчезла. Теперь-то вы понимаете, что это такое?

— Эликсир жизни! — закричал я, пронзенный догадкой.

— Вот именно, эликсир жизни! — хлопнул меня по спине профессор. — Или, как я его назвал, НБГ — Напиток Бессмертия Гениалиссимуса.

Я так ошалел от того, что услышал, что больше уже не воспринимал никаких объяснений и, по сути дела, даже ничего не запомнил. Помню только, что профессор говорил мне, будто в организме человека есть какие-то два вида то ли какой-то жидкости, то ли чего-то еще, что он условно называл плазмой жизни и плазмой смерти. И что будто бы эти две плазмы между собой перемешаны и находятся в постоянной борьбе, причем плазма смерти постепенно плазму жизни одолевает. И вот главное было не только открыть, но и разделить эти плазмы, чего он, профессор, в конце концов и достиг.

Прочтя мне эту небольшую лекцию, он схватил стаканчик с розой и спросил, хочу ли я это попробовать.

Хотел бы я посмотреть на того, кто откажется. Но, вкусив этого зелья, я понял, что лучше умру прямо на месте, чем буду продлевать свою жизнь таким способом.

— Не нравится? — спросил он озабоченно. — Вкус, прямо скажем, не очень. Но для вечной жизни можно выпить и не такое.

У меня по этому поводу было другое мнение, но из вежливости я промолчал.

— А теперь, — сказал он торжествующе, — посмотрите на эту фотографию и подумайте, кто запечатлен.

Я еще раз посмотрел на фотографию со стариками. Один из них показался мне похожим на Гениалиссимуса. Разница между висевшим тут же официальным портретом и лицом, изображенным на карточке, была огромной, но меня уже ничто не удивляло. А этот дряхлый и абсолютно лысый старикан с проваленным ртом… Я перевел взгляд на Эдисона Ксенофонтовича.

— Ну да, — сказал я, — да. Некоторое сходство есть. Правда, очень отдаленное.

— Ну, если вы догадались, — усмехнулся профессор, — тогда вглядитесь в меня внимательно, не найдете ли вы во мне сходства еще с кем-нибудь?

— Эдик, — сказал я, узнав в нем того молодого биолога, с которым меня лет примерно восемьдесят тому назад в Доме журналиста познакомил Лешка Букашев. — Это ты?

— Это я, — сказал Эдик.

— Врешь, собака! — закричал я на предварительном языке.

— Гад буду, — на том же языке, улыбаясь, ответил Эдик.

Я все же не мог поверить. Я обошел вокруг него, посмотрел на него анфас и в профиль. Я даже пощупал его, но какие-то сомнения все-таки оставались.

— Скажи, — спросил я неуверенно, — а Гениалиссимус — это…

— Ну конечно, — кивнул он печально, как бы признаваясь в том, что должно было бы оставаться в тайне. — Разве ты сам не догадался?

— Мне не надо было догадываться, — сказал я. — Эта истина лежала прямо передо мной. Но мне не хватило воображения, чтобы ее принять.

— Вот в том-то и дело! — сказал он с таким видом, как будто я подтвердил какую- то выношенную им мысль. — В том-то и дело, что мы до сих пор не доверяем нашему воображению. Мы не понимаем своего совершенства, и нам кажется, что есть какая-то объективная картина мира, которая никак не зависит от того, как мы на нее смотрим.