Читаем Московский полет полностью

…Я лежал на своей койке в пустой комнате студенческого общежития, ковырял из стены известку, жевал ее и думал о том, какой я дебил. Вот уже неделю я каждый день хожу во ВГИК, но нет в этих списках никакой Муравиной! А я, кретин, даже не спросил у нее телефон! Ну разве из такого тюфяка может выйти режиссер? Встретил женщину своей жизни и тут же бежал, даже не спросив номера телефона! А из восемнадцати Муравиных, указанных в московском телефонном справочнике, восемь номеров не отвечают, а десять послали меня к чертям. Как же мне найти ее? На редакторский факультет ВГИКа принимают, как известно, только детей нашей кремлевской элиты, так неужели она одна из них и телефон ее папаши засекречен?

Лежа у открытого окна, я в отчаянии грыз выцарапанную из стены известку и материл себя как мог. Кто-то постучал в дверь, я не ответил – пошли они все, я не хочу никого видеть, я хочу сдохнуть!

Дверь со скрипом открылась, и я уже собрался встретить матом очередную просьбу соседей о соли, чае или спичках, но первое же слово комом застряло в горле.

В дверном проеме стояла Анна. Солнце било через окно прямо ей в глаза, она близоруко прищурилась:

– Извините, здесь живет Вадим Плоткин?

Она пришла – ко мне?!

Я сел, поперхнулся:

– Да… Ззз-за-заходите…

– Ой, это вы! Я не вижу против солнца! Вы предлагали мне помощь, вот я и пришла. У меня через неделю экзамен по литературе, и я подумала…

Всю неделю до экзамена мы ходили с ней по Москве, и я рассказывал ей историю русской литературы. Пушкин и Лермонтов, Толстой и Достоевский, Гоголь и Салтыков-Щедрин, Фет и Тютчев, Кольцов и Некрасов, Надсон и Бальмонт, Маяковский и Хлебников, Пастернак и Платонов, Мандельштам и Ахматова… – все классики русской литературы шли за нами по набережным Москвы-реки, по Чистым прудам и по Гоголевскому бульвару. Я тащил их через всю Москву без устали, как бурлак, я потрошил их произведения, я сталкивал их с царями и революционерами, я цитировал их наизусть целыми кварталами, проспектами и бульварами. При этом контраст между юной и царственно-русской красотой Ани и моим нищенским еврейским видом был такой, что я постоянно наталкивался на выражение шока в лицах прохожих. Но чем голоднее становился я к концу дня, тем ярче и вдохновеннее звучали мои лекции…

Через неделю на письменном экзамене по русской литературе Аня получила двойку. Она была не в ладах с правописанием и сделала в своей работе больше сорока грамматических ошибок.

Но мы продолжали встречаться. Я приходил на эти свидания пешком, а она приезжала на такси, и после нескольких часов прогулки она, словно ненароком, заводила меня в какое-нибудь модное кафе или ресторан и заказывала сациви, шашлыки, «Цинандали». То, что платила она, а не я, убивало! Откуда у нее деньги? Я уже знал, что она была год замужем за известным актером, а теперь разводится с ним и живет у матери в рабочем районе, на окраине Москвы, и что рой сынков партийной элиты чуть не каждый день появляется под ее окнами на «мерседесах» и «жигулях». И я подозревал, что деньги, которые она тратила на меня в ресторанах, – от них. А эти ребята даром не платят…

Потому после каждого нашего свидания я переставал звонить ей – пробовал вырвать ее из своей души. Обычно эта бессонная и кровавая, как аборт, работа продолжалась неделю, а затем, не выдержав, я говорил себе: «Ладно, позвони ей! Позвони, и ты увидишь, что ее нет дома, что она уехала кутить на какую-нибудь правительственную дачу!» Но она оказывалась дома, и мы снова встречались. И как я ни сопротивлялся, мы опять попадали в ресторан «Метрополь» или «Националь», и опять она тратила на меня за вечер столько, сколько средний рабочий заколачивает за две недели.

В конце концов я принял соломоново решение: я позвонил ей в субботу, в 11.30 вечера, твердо рассчитывая не застать ее дома. А когда она сонно ответила на звонок, я сказал, что должен видеть ее немедленно. И не где-нибудь, а в центре Москвы. Мой расчет был прост: если у нее ночует мужчина, она ни за что не поедет в центр, это почти час на метро.

Но она приехала. И тогда, в час ночи, сидя на скамейке перед Большим театром, я сказал:

– Я не могу без тебя жить, и я не могу сейчас сделать тебе предложение, потому что я нищий и безработный. Но дай мне полгода! Обещай, что за следующие шесть месяцев ты не выйдешь замуж! Можешь делать, что хочешь, можешь встречаться, с кем хочешь, – я не буду тебе ни звонить, ни мешать. Но дай мне полгода! Я должен знать, что, если я за полгода пробьюсь в кино, ты еще будешь свободна! Я люблю тебя!

– Хорошо, Вадим, – сказала она, зябко кутаясь в какую-то кофточку от сырости той сентябрьской ночи. – Если ты хочешь, я могу подождать полгода. Но почему мы должны были встретиться сейчас, срочно?

– Потому что я схожу с ума! Ты мешаешь мне жить, ходить по студиям, драться за свое кино. Я дошел до ручки!

– Но ты же сам не звонишь мне неделями, а теперь собираешься не звонить полгода!

– Это разные вещи! Если я буду знать, что ты меня ждешь, я за эти полгода стены пробью!

– Хорошо, Вадя. Я буду ждать тебя.

Я стремительно встал со скамьи: