– Господин Плоткин? – сказал в трубке мужской голос. – Добрый вечер, вас беспокоят с Центрального телевидения. Мы хотим взять у вас интервью для программы «Добрый вечер, Москва!» Если вы не возражаете, то через полчаса за вами приедет машина.

Кто откажется дать интервью московскому телевидению?

– Хорошо, – сказал я и положил трубку. – Предпоследний вопрос, Тельман Хоренович. Лигачев – соперник Горбачева, это всем известно, хотя сам Горбачев по этому поводу не высказывается. Но вот вы собрали на Лигачева компрометирующий материал, и, следовательно, это на руку Горбачеву. Почему же он вас не поддержал, почему разрешил КГБ отнять у вас дело? Тут мало логики или у вас шаткие доказательства.

– Мы были у Михаила Сергеевича. Он выслушал нас, но никак не прореагировал. Что это значит? На мой взгляд, это значит, что он находится под колпаком партийно-гэбэшной бюрократии и связан с нею по рукам и ногам. То есть он – на поверхности, на трибунах, но реальная власть по-прежнему принадлежит коррумпированной партократии. Вы понимаете?

– Вы хотите сказать, что его кабинет прослушивается неким майором точно так же, как ваш? И поэтому он не мог сказать вам: «Вперед, ребята!»? Так, что ли?

– Не знаю… – усмехнулся Гдлян. – В любой политической игре бывают жертвы. Но какую бы игру он ни вел, мы свою борьбу будем вести до конца!

Я понял, что это заявление уже не для меня, а для «майора, который сейчас нас слушает». И встал:

– Спасибо за беседу.

– Позвольте, а последний вопрос? – сказал Гдлян.

Я замялся. Задавать вслух свой последний вопрос, зная почти наверняка, что кабинет прослушивается сотрудниками КГБ, мне не хотелось. Я сказал:

– Последний вопрос простой. Не нальете ли вы мне чашку кофе?

– О, пожалуйста! – удивился Гдлян, обошел свой стол и стал наливать в чашку кипяток из чайника.

А я открыл свой блокнот и быстро написал на чистой странице:

«Тельман Хоренович! Личная просьба частного характера. Не могу найти в Москве свою бывшую любовь. Но, может быть, Вы запросите адресный стол? Муравина Анна Павловна, родилась 26 августа 1946 года. В 60-е годы была прописана по адресу: Вторая Кабельная, 28. Если это невозможно – порвите записку. И извините!»

Тут Гдлян подал мне чашку кофе, а я подвинул ему блокнот.

Он прочел, взял у меня авторучку и написал: «Позвоните мне завтра».

Затем вырвал из блокнота лист с моей записью, сложил его вчетверо и сунул в карман пиджака.

– Спасибо! – сказал я, ликуя, и положил на подоконник свои солнцезащитные очки. Уж если играть с «майором, который сейчас нас слушает», то до конца.

Гдлян усмехнулся и отвел глаза от этого подоконника.

Я стал прощаться – громко и церемонно. Затем, зажав нос и рот, спустился лифтом вниз, миновал проходную и вышел на улицу.

Пустой Благовещенский переулок горбясь уходил вверх, к улице Горького. Там, на углу улицы Горького, в вечернем сумраке одиноко стояла синяя милицейская машина с мигалкой на крыше.

Я сделал несколько шагов по мостовой и вдруг увидел, как эта синяя «Волга» тронулась и покатила прямо на меня. Неотвратимо! Сейчас он меня раздавит! – удивился я и с дикой, неожиданной для себя самого резвостью отпрянул на тротуар, за телефонную будку, – буквально в полуметре от бампера «Волги».

Это было как при рапиде – замедленной съемке, когда каждая доля секунды растягивается на минуты ужаса.

Передний бампер «Волги» прошел в миллиметре от моих ног, и шофер тут же свернул в подворотню и укатил в глубину между домами.

А я в изумлении стоял с раскрытым ртом и еще дрожащими коленями.

Что это было? Случайность? Предупреждение? «Майор, который сейчас нас слушает»?

Я не знаю…

40

Машина с надписью «Центральное телевидение» подвезла меня к зданию телецентра «Останкино». Здесь, у входа, уже стоял телеоператор – высокий, худой 25-летний парень с портативной телекамерой через плечо. Нырнув в машину, он протянул мне свою визитную карточку и сказал:

– Меня зовут Игорь Финковский. Ваше интервью – на две минуты. Но я хочу снять его в «живом» интерьере. Куда поедем? В Хаммеровский центр или в «Космос»?

Гостиница «Космос» была ближе – в двух минутах езды. По дороге Финковский уточнял, что я написал после «Кремлевских лис» и «Гэбэшных псов». Про себя Финковский сказал, что он снимал войну в Нагорном Карабахе, землетрясение в Армении, забастовку шахтеров в Донбассе. А на меня Игоря вывел мой друг Михаил, который работает на телевидении.

Тут мы подкатили к «Космосу». Поскольку на моем пиджаке все еще болталась бирка «INTERNATIONAL PRESS ASSOCIATION», мы беспрепятственно прошли в гостиницу мимо бдительных швейцаров.

– Сначала я сниму вас на фоне толпы. Вы выходите из лифта и проходите через фойе, – сказал мне Финковский. – Так… А теперь вы звоните по телефону… Теперь у игральных автоматов…

Я сунул в игральные автоматы советские монеты, но они отказывались играть за советские деньги, за что я обругал их по-английски.

– А теперь интервью, – сказал Финковский. – Сядьте здесь. Прошу отвечать коротко, помните – на интервью всего две минуты! Первый вопрос: напомните нашим зрителям о себе.