И я уже решил повернуть назад – ну что тащиться по серому Невскому с его уныло-желтыми фонарями?! – когда увидел густую толпу под колоннадой Казанского собора. Еще один Арбат – уже в Ленинграде? Я подошел. В ночной полутьме, действительно как на московском Арбате, группы по тридцать – сорок человек крутились вокруг ораторов. В одной шла речь об идиотской дамбе, которую партийные власти построили в ленинградском порту, чтобы оградить город от наводнений, а в результате все сбросы канализации и отходы заводов оказались заперты в ленинградской бухте и отравляют город, даже Эрмитаж гниет. В другой спорили о шахтерской забастовке. В третьей…

– Да это евреи заварили революцию семнадцатого года, евреи! Из-за них мы получили коммунистов на свою голову!

– Ну при чем тут евреи! Евреи, если хотите знать, жили до революции в чертах оседлости, как в резервациях! Как они могли «заварить» вашу революцию? – Тоненькая девочка, не старше восемнадцати лет, с серыми глазами и личиком с картин Боттичелли, стояла одиноко и прямо, как Зоя Космодемьянская, среди толпы мужчин и яростно защищала честь моего народа. – Евреи, если хотите знать, сами пострадали от советского режима! Больше других!

– А вы читали статью Шафаревича «Русофобия»? Вот, прочитайте! – Мужчина лет сорока совал ей журнал.

– Я знаю, это антисемитский журнал! – Девочка тонкой рукой отталкивала журнал. – Я его не читаю!

– А вы почитайте, почитайте! Здесь все написано! Это евреи довели Россию до катастрофы!

– Слушайте, постыдитесь! – воскликнула девочка. – Вас двести миллионов, а нас только два! Вам не стыдно кричать, что каких-то два миллиона евреев довели вашу великую нацию до катастрофы? Вам не стыдно?!!

«Золотая моя девочка, – подумал я. – Что ты делаешь здесь – одна, в окружении этой толпы?! Зачем ты споришь с ними? Что ты им докажешь? Ведь им так хочется найти виноватого, они уже назначили еврейские погромы на 14 августа, через две недели! Милая моя, золотая, твое место не здесь, не здесь, а в Израиле!»

Но я не сказал ей ни слова. А постыдно ретировался, поглядывая на часы. До отхода моего поезда оставалось 20 минут. Но сколько я ни махал рукой на Невском проспекте, ни одно такси не останавливалось, и я, уже считая секунды, вскочил в троллейбус. И огляделся в поисках железного ящика кассы, куда, я помнил, нужно опустить пять копеек и оторвать билетик. Кассы не было. Ни впереди салона, ни сзади.

– Как же заплатить? – вырвалось у меня невольно. Все пассажиры повернулись ко мне, и я вспотел – все, влип! Не знаю, как платить в троллейбусе, вот так и горят западные шпионы в СССР – на ерунде!

– А нужно талоны покупать у водителя! Десять талонов – пятьдесят копеек! – назидательно сказала мне какая-то женщина. – А за пять-то копеек не проедешь!

В скрещении осуждающих взглядов, как вражеский самолет, пойманный прожекторами в блокадном ленинградском небе, я прошел по проходу к водителю, хватаясь за спасительную мысль выдать себя за приезжего из Баку или из Хабаровска. Протянул водителю 50 копеек:

– Талоны, пожалуйста.

– Нету талонов, – ответил он через плечо, гоня троллейбус по Невскому в сторону Московского вокзала.

– А как же платить?

Он не удостоил меня ответом, и я проехал до вокзала даром.

29

И вот поезд «Мурманск – Москва», вагон 9, купированный, – четыре полки в купе. Я сижу на нижней полке, а рядом, у столика у окна, два офицера-танкиста – сорокалетний майор и старлей лет двадцати трех. Едят пирожки с капустой, запивают пивом и «базарят» «за Афганистан»:

– Уходили – были героями, там воевали – были герои, а вернулись – шиш без масла, никому не нужны! – горько говорил майор.

– Из нашего выпуска шестеро там остались – в Кандагаре, – сказал старлей. – Но лучше бы они в Чернобыле погибли, я так считаю, хотя бы на своей земле и за своих. Может, спасли бы кого…

Я сижу как на иголках, потный и жду. Через минуту тронется поезд. То есть если меня вели ленинградские гэбэшники и собираются арестовать, то это случится сейчас, как только тронется поезд. Как только тронется поезд, я уже официально становлюсь нарушителем, это ясно. Вся делегация в Ленинграде, а я, иностранец, нелегально покинул город. И в чемодане у меня запрещенный фильм. Может, я везу его в американское посольство, может, резиденту ЦРУ или корреспонденту «Нью-Йорк таймс» Биллу Келлеру…

– Хотите пирожок? – говорит мне майор.

– Нет, спасибо, – выдавливаю я.

– Почему? – обижается он. – Это домашние пирожки, попробуйте, жена пекла.

– Спасибо, я сыт. Вот если бы пива глоток, горло промочить…

Пять лет назад в романе «Атака на Швецию» я вернул своего выдуманного героя, русского эмигранта, из Америки в СССР, лишил его американских документов и заставил скитаться по России, меняя поезда и выдавая себя за русского. Теперь я сам оказался в роли персонажа своего романа. И пока все сходилось: страхи, серые, вонючие вокзалы, пиво в купе, пирожки с капустой.

Я взглянул на часы – истекали последние секунды, но в коридоре тихо, никто не идет меня арестовывать. Сейчас поедем.

И вдруг – топот ног, лязганье дверей купе, громкие мужские выкрики: