Читаем Московский бенефис полностью

С терраски дорожка, ведущая от калитки, хорошо просматривалась, но вряд ли они, пришельцы эти самые, пойдут через калитку. Забор невысок, да и дыры в нем есть наверняка.

Да, они, должно быть, хорошо поработали, пока я, дуролом, думал, что меня тут никто не найдет, и картошечку во дворе окучивал. Могли менты на вокзале засечь, но сразу не стали брать, чтобы поглядеть, с кем я еще дружу. А потом могли продать Джампу, или Чудо-юде, или обоим одновременно. А могли меня даже от поликлиники вести. Бывают очень толковые «хвостики», не приглядишься

— не разберешь…

Сейчас мои охотнички дачу окружают. Можно было дернуться, пока еще не обложили кругом, но есть шанс прямо на них вылететь. Здесь посидеть проще. Придут так придут, не придут так не придут. Если будут работать так, как Джек, то начнут с комнаты. Там меня нет, так что пусть кидают «лимонку». Меня не достанут. А я посижу смирненько и того, кто к терраске сунется, постараюсь немножечко просверлить. Правда, хрен этих козлов знает, может, у них какая-нибудь «муха» в заначке есть? Двинут откуда-нибудь из темноты по дачке, подпалят и будут ждать, что я откуда-нибудь выпрыгну. Тут-то мне и навертят дырок, быстро и без хлопот. Могут, конечно, и из помпового карабина «КС-23» бросить мне сюда «Черемуху-7» и затопить весь дом слезоточивым газом от подвала до чердака. Но этого скорее всего можно ждать от ментов.

На терраске было не очень уютно. Стекла не больно шикарная защита. Правда, мебели, старых, рассохшихся ульев и прочего хлама на терраске было полно; наверно, если бы терраску взялись обстреливать, кое-что и пригодилось бы для защиты от пуль, но вот сейчас все эти завалы мешали приглядываться к тому, что делалось во дворе. А по времени, если я все-таки не перепугался просто мирных дачников, гостям пора бы уже быть во дворе.

Совсем бесшумно ходят только ниндзя, да и то в кино. К тому же я как-то забыл, что не один в доме, а потому не только я могу услышать что-то, но и другие…

Не знаю, глуховат или нет был старый танкист-цыган, говорят ведь, что у танкистов глухота — профессиональная болезнь. Однако, как бы там ни было, у него, как и у многих его ровесников, на войне под смертью ходивших, должно быть, было чутье на опасность.

Я настолько насторожил уши в сторону двора, пытаясь услышать шаги, что не заметил, как дед Анатолий, босой, неслышно ступая, спустился с чердака и вышел на крыльцо. В руках у него было ружьишко — «ижевка» или «тулка», в темноте я не разглядел.

— Эй! — прокричал цыган. — Чего лазишь? Иди давай, а то стрельну! Уходи со двора! Картечью заряжено!

Я только успел заметить, как где-то в углу, там, где у забора вперемежку росли крапива и малина, что-то ворохнулось. Похоже, сидевший там гражданин решил чуть передвинуться.

— Убью! — пообещал дед. — Я старый, меня не посадят.

Я подумал, что, должно быть, ребятки не ждали такого прикола. Конечно, из темноты им было пара пустяков прихлопнуть старика, открыто стоявшего на крыльце, если, конечно, это была не милиция. Милиция, впрочем, не стала бы особо прятаться, поняв, что обнаружена. Скорее всего уже достали бы матюгальник и предложили гражданину Баринову выйти с поднятыми руками. А деду попытались бы объяснить, что действуют на законных основаниях. Однако прошла минута, но ни стрельбы в деда, ни обращения из матюгальника не последовало.

Вместо этого скрипнула калитка, и по дорожке неторопливо зашуршали шаги.

— Баро! — несколько взволнованно сказал кто-то. — Это я, Андрей, не узнаешь?

— Чего надо? — строго спросил дед, но, видимо, узнал голос, потому что поднял ствол вверх.

— В гости пришел, — ответил голос.

— В гости надо днем ходить, — заметил Степаныч. — И одному, а не с бандой! Подойди к скамейке, говори, чего надо! Дальше пойдешь — стрельну, понял?

— Ой, да пожалуйста! Чего ты волнуешься, старый? Таню позови, а?

— Зачем тебе Таня? Спит она. Днем придешь!

— Очень надо, баро!

— Кому надо? И что надо?

Андрей этот самый подошел к скамеечке, на которой мы с Анатолием Степанычем перекуривали перед обедом. Его было неплохо видно, и по контуру влепить в него из «макара» ничего не стоило.

— Дело есть, честное слово, ничего плохого не хотим.

— Хватит, — сказал старик. — Нечего ей с вами делать. Зачем вы ей жить мешаете? У ней жених есть.

— Жениться — ее дело. А работа — наша, — сказал Андрей. — Позови, хорошо прошу, верно?

— Ничего не верно. Уходи! Завтра один придешь, поговоришь.

— Завтра нельзя, поздно. Сейчас надо. Зачем ты, баро, нарываешься?

— Я тебе не баро. Ты что, цыган? Ты не цыган! Ты не ром! Иди от греха, добром прошу!

— С огнем играешь, баро. Не понял еще? Я услышал, как, брякнув, открылось окно в комнате и невидимая мне Таня спросила:

— Андрей, я вас слушаю. Только покороче, пожалуйста!

— Близко к окну не подходи! — предупредил дед не то Таню, не то Андрея.

— Тань, скажи деду, чтоб пустил. Разговор есть. Срочный!

— О чем? — сказала Таня. — По-моему, уже все переговорено. Я прекращаю все эти дела. Мне надоело.

— Тань, ну что мы здесь на всю улицу орать будем? Пусти в дом, я тебе все объясню.