— Нет. — Спокойно замотала головой. — Не во мне вина. Да и вины-то нету. Я была только лакмусом. Но и он был лакмусом по отношению… — она поджала нижнюю губу недоговорив.

— По отношению к чему?

— К моей сущности. Вот и все. Пока наши пути не пересеклись, быть может, мы не были выписаны столь четко… Бывает так, срабатывают люди по отношению друг другу, как… Как детонаторы судьбы, что ли…

Он жестоко оскалясь выпалил шепотом. — Но почему ты?!

— Каждый срабатывает по отношению к кому-то. Быть может, ты по отношению к кому-то уже сработал, а может… — она сказала так тепло, так нежно, что он остыл. Помолчал немного, не столь вглядываясь в нее, сколь пытаясь вчувствоваться в излучаемое ею тепло, спросил наивно искренне:

— По отношению к тебе?

— Как знать?.. Как знать… Но все-таки мне лучше сейчас уйти. Я знаю, тебе хочется сейчас представить заново ему меня. Но это будет лишним. Как он сможет двигаться по судьбе вперед с глазами назад?

Пьяный гул плотно навис над столом тяжелым роем. Никто не обратил внимания на её уход.

Когда отмечавшие поминки, стали разъезжаться, Вадим подошел к Потапу:

— Узнал?

— Кого, старик?

— Ту — что сидела напротив?

Потап озадаченно почесал затылок, покряхтел, поковырял весенний глинозем стоптанным ботинком: — Ты знаешь, старик, честно отвечу: с иностранками мне в последние годы встречаться не приходилось.

— А с инопланетянками? — покровительственно усмехнулся Вадим

— Ну… с ними-то у нас попроще…

— Не слишком ли много выпил сегодня?

— Пьян. Признаюсь. Но что ж еще-то теперь делать? Вот вагончик скоро снесут… Меня погонят… Может, в монастырь податься? Или, знаешь что устрой-ка ты меня лучше в туберкулезный диспансер. Кажется, конец и мне пришел.

— Что? Кровью что ли захаркал? — с опаской взглянул на него Вадим и на всякий случай пощупал свой лоб.

— Да нет. Один я теперь совсем остался, а там кормят хоть, пока обследовать будут. Закрытая форма у меня давно… А тут такое случилось, старик.

— Что случилось? Открытая?!

— Да не… Ладно, скажу. Только ты и поймешь. Помнишь, говорил я тебе — ни строчки, уж более десяти лет, в голову не приходило, и все казалось, как придет, так и помру. Вот и пришло. Как села эта мадам напротив!.. Да так, понимаешь, старик… И захотелось, что ли, оправдаться, за свою жизнь перед нею… Глаза у нее, как будто весь сон моей жизни видела… Смотрела, смотрела, а потом таким прищуром смерила, словно в самый центр нутра стрельнула. Но что я перед ней… Вот и родилось: О жизнь моя — прекрасный мой сорняк!

— Так это же Виктория была! Что ж ты не понял?

— Не может быть?! — Отпрянул Потап. Закурил, прищуром сосредоточился на огоньке сигареты, потом уставился во тьму, тряхнул головой, — А ведь и вправду… Значит, точно помру, брат, — вздохнул Потап смиренно, сделав вывод так категорично, что оспаривать, было бесполезно. — Мечтал её увидеть, столько лет, чтобы все-все сказать. А вот свиделись и… не узнал. Да и сказать-то нечего. Разве, что… люблю. Да что ей моя любовь? Любил? Вот как вышло, ведь я, и любить-то не умел. Так… горел, сама себя сжигал — никого не грел, никому не светил. О жизнь моя — прекрасный мой сорняк!.. Вот такая, брат, строка родилась.

ГЛАВА 29

Мама! Ты могла хотя бы вынести помойное ведро?!

Голос сына заставил её очнуться.

Митя вошел без стука в её комнату. Митя устал, устал от собственных раскиданных по всему дому кассет с видеозаписями, дисков, он устал от работы, устал от самого себя, а тут ещё приходишь и…

— Случилось-то что? — встревожился Митя. — Что ты плачешь?

Виктория лежала на диване, уткнувшись лицом в подушку.

— Мама! Ма-а-ма! Что случилось?!

— Картины мои пропали. — Просипела Виктория.

— Найдутся твои картины. — Сразу отпарировал, ещё не успевший понять, что к чему Митя. — Если они отправились самолетом — куда они денутся? Самолеты же не падали в последние дни.

— Но картины пропали!

— Может, твоя тайка не так адрес написала этому, который вызвался все переправить?

— Да нет. С ней легче переговариваться по интернет, чем разговаривать. Пишет она грамотней. У меня такое впечатление, что их украли специально! Запутали Пинджо. — Она взглянула на сына сухими глазами, и ему показалось, что она невероятно постарела за мгновения, она продолжала старческим, усталым голосом. — Какой-то новый русский, сволочь, словно люби-ит меня, как художника, говорил. А меня ведь никто не зна-ает на родине. Ни-икто! И Пинджо говорила мне о нем, а-а я ничего не заподозрила… — И вдруг выпалила: — Бред! Бред какой-то! Митя, я что — сплю?! Такого же быть не может!

— Так в чем же дело?

— Пинджо обманули. Нагло обманули. Мне и в голову не пришло проверить! Закрутилась тут с этим бизнесом, когда она пыталась посоветоваться, сказала ей, чтоб разбиралась сама. Она сказала: очень хорошие люди, связанные с авиалиниями легко перебросят мои картины. Из любезности. И что это за любезность такая?..

— И сколько картин?

— Триста. Там и масло и пастели. Только двадцать пять она оставила, чтобы не закрывать галерею. И только страховочная цена была у них от пятисот, до тысячи долларов.