Уолт хлопает в ладоши, повизгивает и прыгает на сиденье. Я не успеваю даже попытаться его успокоить, как Бек переводит на него камеру с горизонта Цинциннати, и на мгновение сцена словно замедляется. Улыбка Бека яркая, искренняя – он веселится вместе с кем-то, а не над кем-то. Мама говорила, мол, о человеке много можно сказать по тому, как он относится к невинным. А кто есть Уолт, как не олицетворение невинности? И Рикки был таким. Я думаю о Тае Зарнсторфе и его хулиганистых клонах, объединенных общим презрением к детям, отбившимся от стаи. Неважно, что отбившиеся безобидны, доверчивы, слабы. Неважно, что Рикки в конце концов отказался от попыток завести друзей и окунулся в трогательную жажду одиночества. Неважно, что я дружила с Рикки целое лето, а потом, помилуй меня, Боже, игнорировала его и на игровой площадке, и в классе, и в столовой, и в спортзале. Ох, просто не верится, что я так поступала! И мои нынешние инстинкты ничем не лучше. Вместо того чтобы по примеру Бека присоединиться к смеху и неподдельной радости, я отреагировала на возбуждение Уолта однозначно – захотела успокоить. Минимизировать его смущение. И свое.

Я отворачиваюсь к окну и улыбаюсь более робко, чем хотелось бы. И плачу. Плачу, думая о Рикки и Уолтах всего мира, что улыбаются в лица собственных Таев Зарнсторфов. Плачу, потому что сама никогда так не улыбалась.

Плачу, потому что люблю. Почему-то от любви со мной всегда так.

25. Наш единственный цвет