Читаем Москаль полностью

— А у меня — брат. Понимаешь? Настоящий брат. Я вот сейчас подумал, ведь я прожил свою жизнь за ним как за каменной стеной. Он старше меня на пять лет, мне всегда казалось, что он уже взрослый. Дядька. Все знает и умеет, да так и было. Меня никто не мог тронуть из шпаны, ни в Коврове, ни в Челябинске, где мы жили. Все знали, что я брат Мозгаля. А я этим пользовался, задирался с теми, кто чуть постарше, знал, знал, щенок, что за мною силища. И с армией мне повезло. Кольку забрали после института на год, и через полгода я попадаю в ту же часть. А у Кольки был уже авторитет, у него всегда и везде был авторитет. Когда он ездил командиром стройотряда, то завязал такие связи со строителями, что они не забыли его и в армии. Колька лег в госпиталь с гастритом, переговорил с начальником и пошел–поехал ремонт. Заменил котлы в варочном цеху на кухне, заасфальтировал территорию, переложил плитку во всех операционных. Его на руках носили, с материалами тогда был швах. Армия ведь стала разваливаться не при Ельцине. Уже тогда, в начале восьмидесятых, был всеобщий бардак и недопоставки. Командир полка был как председатель колхоза… так вот, Кольку носили на руках, и он, конечно же, тут же перевел меня из моего холодного танка во взвод госпитальной обслуги. Спирт, медички, библиотека…

Речь прервалась, и Елагин опять стал смотреть в круглый затылок Рыбака. «Почему на него так ополчился Кечин? Человек вообще–то уравновешенный, даже опасливый. Ну не поехал Роман Миронович лично в Киев с шефом, ну так и сам Елагин тоже не поехал. Дело не предвещало никаких осложнений, кроме, может быть, финансовых. С государственными людьми предстояла встреча, а не забивалась подозрительная стрелка. Стоп. А ведь и Кечина в Киеве не было. Заболел. Наверно, и правда заболел. И что же получается? Никого при шефе не оказалось в момент его исчезновения. Будто почувствовали что–то. А ведь по всем правилам корпоративного поведения должны были быть. Крысы с корабля. Как ни крути, выглядит все некрасиво. Ну ладно, я точно знаю, что не поехал неумышленно, имелись более проблемные, требующие личного моего участия ситуации в Москве. Ну так и Рыбак с Кечиным рассуждают сейчас так же. А между тем Аскольд Сергеевич томится на неведомых полтавских нарах. И хорошо, если именно так».

— Знаешь, Елагин, ты меня не зови Диром, ладно? Мы не привыкли. Отец назвал сынков своих именами легендарных русских князей. Батя у нас был начитанный и патриот. Колька в батю, все лучшее в бате. Это я как бы не из того же кореня. Боковой человек, слабый…

— А как вас звать?

— Митя или Дима. Вообще, все мои знакомые делятся на тех, кто зовет меня Дима, и тех, кто — Митя. Но имена — они же не просто так, они проступают, как ни замазывай. А еще у меня была кличка Коман–Дир. Но не пристала. Это братан мой командир, а я… Я почему давеча усомнился? В том, что мы Коляна, как бы это, обретем. Есть такая опера, «Аскольдова могила», и действие ее как раз в Киеве и происходит. — Елагин кашлянул. — Но теперь я спокоен, Полтава — это ведь не Киев, прочь оперные кошмары. Нет, правда, теперь мне легче. Это была бы жуть — Кольку потерять. Он же, понимаешь, всегда мне все прощал. Нет, я ему никогда не гадил, просто все на сторону глядел. В том смысле, что хотел сам реализоваться. На истфак пошел, то–сё. Ты что, думаешь — я просто так качу баллон на Украину? Нет, читывал книжки. И даже статейки писал. Диссертация почти готова. Украина просто обязана нас ненавидеть по всем законам развития исторических процессов. Бывшие провинции всегда воюют с бывшей метрополией. Или, по крайней мере, живут с вечным ядом в душе по отношению к ней. Тебе неинтересно?

— Интересно.

— Америка воюет с Англией, Польша с Россией… Короче, я тут спец. Но что с того? Наука не кормит, чистая мысль не оплачивается. Надо, чтобы она прошла через бетон или хотя бы печатный станок. А я был гордый. Колька уже капитал сколотил. В Когалыме что–то строил, а потом и не в Когалыме. Я нищенствовал, а он строил. Деньги предлагал — всегда, сколько хочешь. Красиво, по–братски. А у меня жена, сын. Жену надо учить, сына одевать. Но я рассуждал так: даст Бог день, даст и пищу. И казалось, был прав, каналья. Мы не умирали с голоду и в тряпье не ходили. Но знаешь, что выяснилось совсем недавно? Знаешь, Елагин?

— Нет, конечно.

— Оказывается, Колька и тут сумел надо мной подняться. Все время, пока я сидел у себя в музее, на кафедре водку пил и шумно мечтал, он тихо подбрасывал денежку Светке. Не так много, но чтобы на все хватало. Я случайно узнал. Он все сделал так, что не подкопаешься. Не хотел ранить. Самолюбие мое уважал и самолюбование прощал. Я ведь почти открыто намекал ему: ты, мол, пигмей приземленный, хотя и на «ауди», а я — человек духа и интеллектуального полета. А вышло, что все мои штаны, все мои книжки куплены на его пигмейские деньги — что он на стройке своровал! потому что на стройке нельзя не воровать. Он деликатно оберегал мои чувства, а я, как узнал, даже разрыдался. Вот, думаю, брат так брат.