Читаем Морской царь полностью

Перед самой отправкой в Кятский поход ещё в Дарполе Лидия вручила Дарнику переписанные тайные листки Отца Алексея. Это оказалась ханьская книга под названием «Искусство войны». Всю дорогу князь с любопытством заглядывал в неё. Теперь же у него в лице Ислаха появился собеседник, с которым хотелось это «искусство» обсудить.

— «Сунь-Цзы сказал: у полководца есть пять опасностей, — вслух читал Рыбья Кровь визирю во время вечернего отдыха, с удобством расположившись в шатре, — если он будет стремиться умереть, он будет убит, если он стремится обязательно остаться в живых, он попадёт в плен, если он скор на гнев, его будут презирать, если он самолюбив, его могут оскорбить, если он будет любить людей, его могут обессилить».

Ислах напряжённо слушал.

— А как понимать последнюю опасность?

— Я думаю, что если всё прощать ратникам, они перестанут слушаться.

— А может это касается пленных? — вслух размышлял визирь.

— Тут у них есть отдельно об этом, — Дарник отыскивал нужное место и зачитывал его: — «Если полководец разговаривает с воинами ласково и учтиво, значит, он потерял своё войско. Если он без счёту раздаёт награды, значит, войско в трудном положении. Если он бесчетно прибегает к наказанию, значит, войско в тяжёлом положении. Если воины уже расположены к нему, а наказания производиться не будут, ими совсем нельзя будет пользоваться. Если полководец сначала жесток, а потом боится своего войска, это означает верх непонимания военного искусства».

— Великолепно! Я должен это переписать себе! — снова и снова восклицал в восторге Ислах, особенно от советов мудрого ханьца относительно походов, обмана противника и соглядатаев. — Как это к тебе попало? Сколько ты за это хочешь?!

— Одни листики меняю только на другие листики, — со смехом отвечал князь и уже не мог отвертеться, когда на следующий день визирь привёз ему целый сундук книг и свитков на ромейском языке, отобранный у кятцев.

— В Эмбе сядешь за стол и сам в два дня перепишешь это «Искусство», — согласился Дарник, с удовольствием принимая подношение.

Ещё сильней они задружились, когда выяснилось, что у каждого по три жены, тут уж вообще не стало никакого удержу, так хотелось узнать, как с этим делом обстоит у другого. Как же хохотал визирь, когда Дарник, предварительно выслав из шатра всех, кто понимал по-ромейски, рассказывал, как ему приходится исхитряться, чтобы в течение дня обходными тропами посетить всех трёх жён. Сам Ислах держал свой гарем в строгости, лишь у старшей жены в его доме было две горницы, две остальные занимали по горнице.

— И соблюдать мне с ними постельное равенство тоже не надо, — утверждал визирь.

— А если начнут на это ныть и жаловаться?

— Тогда я говорю «Ты отлучена», а она тут же должна вернуться к родителям.

— Вот так просто? — восхитился князь.

— Зато ни одна из них никогда не переступает в своих причитаниях опасную черту.

Ислах был на двенадцать лет старше Дарника и младшему многоженцу особенно хотелось узнать, как бывает, когда уже телесно не можешь в течение одного дня и ночи разделить своё ложе сразу со всеми жёнами.

— Ну, во-первых, одна или две жены постоянно беременны, — отвечал визирь, — во— вторых, у женщин бывают кровавые дни, в-третьих, у нас бывает много дней для полного воздержания, в-четвёртых, ты всегда можешь придумать причину своего недовольства женой и пару дней просто не посещать её горницу. А как получается у тебя?

— А у меня всегда почему-то только чувство вины, что я не оправдываю их ожиданий, — уныло признался Князьтархан.

В знак своей чёрной зависти он даже записал, как звучат эти волшебные арабские слова: «Ты отлучена». Впрочем, было чему позавидовать и визирю, ведь всякий раз их посиделки в шатре заканчивались первыми двумя-тремя танцами Меванчи. После чего гости уходили, и танцовщица оставалась в полном княжеском распоряжении.

За каждую ночёвку Меванча просила какую-либо дорогую вещицу. Таких вещиц в княжеском шатре обычно не имелось, и князю приходилось расплачиваться серебряной или даже золотой монетой.

Так и двигались на север, можно даже сказать с некоторыми удобствами. Несмотря на несогласие отцов семейств, холостые ратники присматривались к молодым кятчанкам, а те, свыкались с мыслью о замужестве. Невестилась, правда, пока только издали и сотня юниц. Зато у самого князя с танцовщицей вскоре произошёл полный конфуз. Однажды в сумерках в шатёр вместо музыкантов и Меванчи вошёл Глума, сотский каганской хоругви.

— Ты никак меня своим танцем решил потешить, — шуткой встретил его Дарник.

— Прости, князь, сильно провинился я перед тобой, — Глума виновато опустился на одно колено.

— Наверно, перед войском, а не передо мной, — поправил Рыбья Кровь.

— Именно перед тобой, — не согласился полусотский и признался, что только что не сумел сдержать себя и спрелюбодействовал с Меванчей, мол, подарил ей янтарный камушек, ну она и уступила ему, прямо в своей двуколке.

Давно не попадал Дарник в столь глупейшее положение. Гнева почти не было и правильных мыслей тоже. За лучшее решил перевести всё это в нечто незначительное.