Читаем Море Дирака полностью

— Значит, эволюционируешь. Каждый научный работник рано или поздно должен пройти через эту фазу. Тебе повезло, ты вступил в нее вовремя.

— Слабое утешение.

— А я не утешаю. Ты профан. И я профан. Все остальные тоже профаны. Но в этом-то вся штука: кроме профанства, нам дано еще кое-что. И у каждого оно свое, индивидуальное, иногда уникальное. Научиться интегрировать эти индивидуальности, направлять их на решение общей задачи, не забывая при этом степени и широты присущего им профанства, — вот что необходимо для современного научного коллектива.

— Парадокс?

— Имей в виду, что Евгений Осипович тоже многого не знал. Он не любил вдаваться в детали. Его интересовала только суть, и плевать он хотел на то, как эта суть добыта. Он был в курсе всех наших работ и ясно представлял себе, что эти работы должны дать. Понял? Зато каждый из нас свое узкое дело знал куда глубже, чем он… В тебе он сразу разглядел творческую индивидуальность. Его мало волновало, что ты в общем почти ни черта не знаешь. Он только спросил тебя, хочешь ли ты знать больше. Ты ответил утвердительно, и этого оказалось достаточно.

— Он был выдающийся человек! Широкий такой…

— Несколько небрежный и великодушный. Да, брат… Такого шефа у меня уже никогда не будет.

— Меня страшно интересует одна вещь, Валентин Алексеевич. Только… Поймите правильно!

— Ты говори, а потом мы обсудим, как это надо понимать.

— Вот я о чем думаю, Валентин Алексеевич… Кто-нибудь продолжил бы работу над пробоем вакуума, если бы я не стал или не смог этим заниматься?

— Ишь ты! Чувствую, что твоя эволюция идет в замедленном темпе. Не хотел я тебя уж очень разочаровывать, да, видно, придется сказать. Как думаешь, друг ситный, кроме чуда советского цирка, в Союзе нет специалистов по криогенным методам откачки?

— Да не о том я вовсе!

— А ты не кричи, а то температура поднимется. Суть в том, что в задаче, поставленной перед нами Ортом, вакуум — дело второстепенное.

— То есть как это «второстепенное»?

— Очень просто, брат. Выведи на орбиту спутник с пустотелым объемом — и черпай себе вакуум кубометрами.

— Что же тогда важно? Мощный разряд энергии?

— И это пройденный этап. Главное, брат, в регистрации. В ней вся суть. Старик хотел установить, что в каждом кубическом сантиметре пространства ежесекундно рождается 10^-45 грамма вещества. Пусть наш энергетический разряд, эквивалентный вес которого можно учесть, увеличит эту цифру в миллион раз. В объеме десяти кубометров это составит 10^-34. На каких весах ты сумеешь взвесить такой, с позволения сказать, груз? Не знаешь? Зачем же тогда ставить эксперимент, если мы не в состоянии измерить его эффект? Я тебе рассказываю обо всем этом по двум причинам. Прежде всего моя благородная просветительская деятельность чуть-чуть уменьшит твое невежество. Ну и, наконец, не следует забывать и о роли воспитания, если, конечно, оно уместно в применении к гению-одиночке и главной спице неведомой колесницы. Не обижаешься еще?

— Не обижаюсь пока.

— Это хорошо, что «пока»… Потому как я все тебе сказал. Больше сказать нечего.

— Как нечего? А регистрация? Неужели все впустую?!

— Зачем же впустую? Регистрацию мы разработаем. Только это пока секрет. Нельзя об этом еще говорить. Тем паче в общественном месте. Понял?

— Здорово вы меня высекли, Валентин Алексеевич! Право слово, здорово!

Михаил откинулся на подушку и прикрыл глаза. К щекам его прихлынул темный пульсирующий загар. Во рту стало сухо и горько. Ему показалось, что кровать тихо стронулась с места и куда-то поплыла, кружась и проваливаясь. Из глухого далека слышал он слова Урманцева, но не всегда улавливал их смысл.

— Ты уж прости меня, брат. Я вовсе не такой толстокожий, как ты, наверное, решил. Что я, больниц не знаю, что ли? Лежишь себе один и думаешь, думаешь, пока башка не затрещит. Такое иной раз надумаешь, что самому потом смешно… Вот и пришел ввести тебя в курс дела. Теперь легче станет. Будешь хотеть выздороветь.

Михаил понял только эту фразу. С трудом разлипая подернутые туманной пленкой глаза, попытался ответить:

— Хочу… Очень хочу!

— Молодчина! Теперь отдохни, выспись. Я к тебе еще приду.

— Не уходите… Я сейчас, одну минуточку… У меня всегда в это время температура поднимается. Попить мне дайте, попить!

Урманцев плеснул в кружку немного кипяченой воды из мутноватого больничного графина.

— Теплая вода и горькая. Горькая.

Урманцев чуть-чуть глотнул. «Это во рту у тебя горько, брат», — подумал он и, достав перочинный нож, разрезал большой апельсин. Вылил воду из кружки и выдавил туда сок. Его оказалось очень мало. Пришлось выдавить еще три штуки. Только тогда соку набралось достаточно.

— Попей теперь это… Ну как, хорошо?

— Липкий очень и едкий… Вы не уходите. Я сейчас… Сейчас.

«Завтра ему станет легче, — подумал Урманцев, глядя, как Михаил мечется на горячей мятой подушке, — перестанет тревожиться».