Святитель Григорий Великий (Двоеслов)

Моралии на книгу Иова

Послание свт. Григория Двоеслова Папы Римского к Леандру епископу Испалийскому

1. Почтеннейшему и святейшему брату Леандру епископу Григорий раб рабов Божьих.

Я узнал давно тебя, блаженнейший брат, в городе Константинополе, когда по решению апостольского престола я находился там, и тебя привела туда, возложенная на тебя обязанность посла по делу веры Вестготов. Тогда все, что мне в себе самом не нравилось, я тебе рассказал. Так как я давно и надолго потерял благодать обращения, и после того как был угнетен тоскою по небу, считаю, что лучше быть светским [человеком]. Поистине мне уже стало открываться касательно вечной любви то, что я искал, однако связывает меня укоренившееся обыкновение не оставлять внешнее служение. И когда еще дух принуждает меня внешне усердно служить этому миру, многие заботы от того же самого мира начали увеличиваться против меня, дабы этим пленить не только внешнее, но что хуже пленить ум. Я, тщательно избегая всего этого, стремился [достигнуть] монастырской пристани и оставить без внимания то, что принадлежит миру, чтобы, не поверив обману, выйти ничем не отягощенным из кораблекрушения этой жизни. Поскольку действительно чаще всего, когда буря усиливается, волна уничтожает корабль, беспечно выведенный из бухты безопаснейшего побережья. Я обнаружил, что сам неожиданно под предлогом церковного закона оказался в стремительном потоке мирских дел, и узнал, что потерял монастырский покой, поскольку, имея, не сильно хранил то, чего строго необходимо было держаться. Поистине, когда мне предлагается добродетель послушания ради необходимости принять служение святого алтаря, то оно было принято как церковное, но, с другой стороны, если бы это можно было сделать безнаказанно, то я, скрывшись, его бы отверг. Впоследствии когда я не желал этого и сопротивлялся, так как служение алтаря являлось обременительным, на меня был возложен груз пастырского попечения. Теперь настолько тяжелее переношу [тяжесть] этого [груза], насколько непригодным чувствую себя для него, и ослабеваю в отсутствии утешения надежды. Ибо, в то время как уже мир при увеличении зла с приближением конца пришел в состояние крайнего смятения, мы сами те, кто допускается служить сокровенным тайнам, вовлекаемся в заботы о внешнем. Так на самом деле я приступил к служению алтаря по причине этого временного. То, что я принял груз священного сана, случилось со мной помимо моего желания, поскольку [до этого] я проходил свое служение в земном дворце. [В Константинополь], как известно, за мной последовали из монастыря, объединенные родственной любовью мои братья. Я вижу, что это совершено Божественным Промыслом, дабы я, когда бываю волнуем постоянным напором мирских дел, всегда их примером у тихого брега молитвы, словно якорным канатом удерживался бы. Конечно, к их обществу, как наиболее безопасной бухте и пристани, я прибегал от круговорота и волнения земных дел. Это служение легко обессилило меня, удаленного из монастыря, отлученного от жизни прежнего покоя, силой своих дел. Наконец, среди них посредством усердного чтения дыхание ежедневного покаяния меня оживляло. Тогда тем же самым братьям, понуждаемым тобой, было угодно, как ты сам помнишь, побуждать нелегкими просьбами меня изъяснить книгу блаженного Иова, и я, в соответствии с тем, как истина наполнила меня силой, открыл им тайны столь великой глубины. Они к тяжести бремени своей просьбы добавили и то, чтобы я изъяснил слова повествования не только посредством аллегорического значения, но аллегорический смысл тотчас же направил на разъяснение нравственности. Также еще нечто более тяжелое добавили, дабы я обосновал понимание этого доказательствами, и приведенные свидетельства, если их возможно привести, толковал, излагая дополнительное изъяснение.