Читаем Монстры полностью

Первородный грех таких, как я, mes amis, состоит в том, что когда-то мы были людьми, которые вели себя по-звериному, и потому прокляты навеки, — нам суждено всегда быть зверями, которые помнят, что когда-то были людьми. Волки охотятся стаей, чтобы прокормиться, а не чтобы убить, — и они поборники всех этих замечательных естественных качеств: свободы, равенства, братства и верности. Но вервольф охотится не для пропитания, а ради убийства; его терзает голод, который может утолить лишь кровопролитие, лишь чья-то смерть. Вервольф будет охотиться даже на своих сородичей, на себе подобных, потому что для него кровные узы не значат почти ничего; по той же причине он способен растерзать чужую семью и родню.

Вервольфы любят мучить, пытать, играть с жертвой, они по-своему наслаждаются мрачной иронией своего непрерывного маскарада — зубастой мордой зверя под кротким лицом человека. Возможно, это происходит потому, что корни легенды о вервольфах уходят в древний миф — и обладатели классического образования его знают — миф о царе Ликаоне и его пятидесяти сыновьях. Отвратительные преступления Ликаона разгневали Зевса, и он наслал на мир потоп, чтобы очистить его и заселить новой, добродетельной расой. За насмешки над богами Ликаон и его сыновья были обращены в волков — за то, что подавали гостям человечину, за то, что разоряли свой край как последние разбойники, а не оберегали его, как подобает правителям.

А поскольку иногда имя Ликаона связывают с именем Тантала, то, возможно, нарушенное им правило было следующим: не есть детенышей, ни своих, ни чужих. Ибо тот, кто обманом или силой заставит тебя вкусить плоти детеныша, ввергает тебя во зло и разлагает не только твое тело, но и дух.

Позже, в Аркадии, возник культ, сторонники которого верили, что ежегодно один из них обречен на превращение в волка. Если он сможет прожить год, не отведав человечины, то вернет себе человеческий облик; если же нет — останется волком навеки. Но переход из человека в волка обостряет голод, превращает его в постоянный соблазн и пытку…

О да. Возможно, сейчас вы тоже ощутили его. Это совершенно особый голод, он пробирает до мозга костей, он зудит под кожей, он сводит руки и ноги, он вопиет об утолении. В крови звучит песня, взывающая к полной луне, бьется и шумит в ушах, как зловещий прибой.

Ибо все мы здесь волки, это точно. Каждый родитель, который насилует, бьет, оскорбляет свое дитя, каждый, кто хочет попробовать плоти себе подобного, — вервольф. Он хуже дикаря, потому что тот если и идет на крайность, так лишь от нужды, голодной зимой. Вы делаете это для развлечения. Вы, он, она, я, вот ты и вот ты — все мы, кто нарушает человеческий закон и обращается с другим, будто он… не совсем человек.

И этот крик, этот крик, который эхом звучит в веках: «Так нельзя, нельзя, Господь запретил это!»

Но это так, разве нет?

И все же calme-toi[35]. Чего вы испугались? Я слабая старушка, месье, разве я в силах причинить вам вред? Посмотрите на меня. Посмотрите.

Да, да, вот так.

Сидеть. Ни с места. Asseyes-vous[36], вы все, каждый из вас, прежде чем моя истинная — худшая — сущность даст о себе знать.

…Вот так-то лучше.

Ах, я вспомнила, как была когда-то резвой девочкой — точь-в-точь бедная моя Перринетта, была дурочкой, готовой рисковать по пустякам. Тогда я носила алый бархат, только алый… потому что на алом не так заметны пятна крови. Вы меня поняли.

В чем-то времена меняются, а в чем-то — нет.

Но я не виню вас в ее смерти, никого из вас — ах нет, не виню. Да и как бы я могла обвинить вас и не почувствовать себя лицемеркой? Уж кому-кому, а мне известно, как трудно устоять перед соблазном, не испробовать свежего мясца, когда оно само так и лезет в рот — особенно здесь, в этой глухомани, в этой чащобе. Здесь правит голод.

В конце концов, в свое время я ведь тоже охотилась на тех, кто слабее, нападала со спины. Я тоже следовала за путешественниками, выслеживала странствующие семьи и пользовалась их любовью друг к другу как приманкой: если пропадал один, остальные пускались на поиски, прямиком ко мне в пасть. У меня тоже в подвале полным-полно обглоданных костей.

И все же я сделаю вам подарок, дамы и господа, гости «Бедной растерянной девочки». Да, щедрый подарок, совершенно бесплатно. Вервольфа, то есть волка с человечьими руками, лучше не съесть, а сжечь. И причин тому несколько.

Вы убили одну из моих внучек и съели другую. Но я не завидую вам. Поступив так, вы обрекли себя на вечный голод, который будет грызть вас изнутри, — голод, который постоянно терзает нас, меня и весь мой род, долгие-долгие годы. Голод, который был с нами всегда, еще до того, как мы переселились в эти края. В каком-то смысле вы стали моими детьми, моими сородичами. Вы тоже Тессдалью, Волкоголовые, — по натуре, если не по фамилии. А разве я могу обидеть сородичей?

Ну… запросто. Я ведь уже объяснила, что вервольфам это раз плюнуть.