Читаем Монады полностью

Монады

Вот мою посуду в прокуренной кухне И милых друзей вспоминаю своих Которые только что в кухне сидели А нынче остались одни только тени А нынче остался один только дым Орлов здесь сидел со своею Людмилой Марина и Павел с Татьяною милой Сидели по-разному здесь целый вечер И розно смотрели на общие вещи Сережа Шаблавин здесь с Ольгою строгой Сидели на стуле одном всю дорогу И обще смотрели на розные вещи Булатов с Васильевым тоже на вещи Смотрели с каким-то желанием вещим Хотя и с различным оттенком смотрели И те кто вдали в это время сидели По разным причинам, здесь тоже сидели На вещи на те же и так же смотрели И по-заграничному тоже смотрели Жена моя всех их любя угощала Смеялась, курила и счастья желала Я рядом сидел возле собственной жены И рядом сидел возле каждой жены И чувствовал семь этажей нижины И над головой высоты семь небес Над ними жил Бог, а под низом жил Бес Здесь стены стояли, соседи здесь жили, Здесь окна встречались, в них птицы кружили И падали вниз и букашек губили А в самом низу, ниже Беса – потьма Стояла и этим сводила с ума И редкие кто ей противостояли На этих вверху была тоже потьма Стояла и тоже сводила с ума. И было мне ясно, когда я сказал: Друзья мои! Часто в сердечном смятенье Иль просто не зная как думать, что быть бывало я утром под вечер наружу Бежал, где великие жили растенья В непротиворечии с собственной целью Невинного возраста и повзрослей И люди стояли различных привычек Среди государства, но очень привычно В непротиворечии с тенью своей И с именем собственным, с сотнею штук Привычных и милых от рук и до ног И жизнь через все их водила границы Не требуя паспорта, глядя им в лица В природу им окна и в даль открывала Водила, водила и передавала На руки сестре безымянной своей И та их как спящих детей принимала Чтоб сна их беспечного не потревожить Чтоб дальше водить их потом передать Кому-то, чье имя совсем неизвестно И место, где водят совсем неизвестно И с целью какою – совсем неизвестно Узнаем со временем, но промолчим И я выхожу и гуляю внутри Всего вышесказанного я гуляю И все это к пользе своей понимаю И к сердцу как ужас прямой принимаю И все как могу я умом обнимаю А после к друзьям я на праздник спешу Любой из которых меня здесь поймет И в доме своем всех как раз нахожу И ангел бесстрашья над ними поет И я от порога кричу безутешно: Как долго я жив! Как прекрасно я мертв! Куда ж мне стремиться! Куда ж мне бежать! Какую ж мне радость взамену искать! Марина все выслушала и сказала: И вправду куда и зачем нам бежать Что мне находить и зачем мне терять Друзья мои все здесь – вот Боря, Людмила Вот Нина и Ксана, вот Женя, вот милый Мой Дима, вот милый мой Дима другой Вот третий, но менее мне дорогой Хотя кто им цену поставить посмеет Кто не ошибется и уразумеет Вот Римма с Валерой, вот Алик, вот Саша Володя и Ваня, Татьяна и Маша Лавиния, Алла, Елена, Наташа Вот Сильвия, Фрэни, Мишель и Жано И все кому с нами быть положено И эти в Нью-Йорке, и эти в Париже И эти далече, и эти поближе И в Лондоне этот и тот черт-те где И каждому есть что приятно сказать Любить и помочь и ответно принять И это есть жизнь, потому и живем И это ли Родиной в смысле зовем И это есть то, что ничто не заменит Средь этого живы, от этого мрем Чего, коль родились, уже не минуем И если нас губят – то всех целиком А Павел прослушав на это заметил: Все выслушал я, коли дело за этим Тогда мы друзей где угодно найдем Тем боле, что ты назвала их немало И можно тебе куда хочешь бежать И Родиною это дело назвать Орлов помолчал и сказал в продолженье: Конечно же американец любой Иначе устроен и сразу отличен От нас не рукой там какой иль ногой Но всем выражением внешним отличен И весь целиком и деталью любой Ему хорошо – где ему хорошо! И нам хорошо – где ему хорошо! Но ему хорошо ль – там где нам хорошо? И нам хорошо ль – там где нам хорошо? Различные мысли стремленья и чувства Все это пустое, когда б не искусство Оно ведь как малое наше дитя Кровиночка наша и наша отрада И жизни великой хоть и не хотя Но ради него беззащитного – надо! Я должен его как любой мериканец В неменьшем достатке рожать и растить Лелеять и холить, доить и кормить Я должен на люди его выводить А где выводить и куда выводить? Тем боле что люди сомнительно как-то Взирают на эти обычные факты И не принимают обычные факты А делают вид иль себя приучают Что им свысока не до этого как-то Что свет мол небесный глаза ослепил И не разобрать им наземных деталей Но что есть искусство в потьме и в подвале?! Слепой и не очень приятный зверек Следи, чтобы в дырку куда не убег Я сам бы куда-нибудь с ним бы убег Да смелости нет и возможности нету И нету судьбы и желания нету И нету народа и Родины нету! Но что есть народ? На Руси от Петра Две нации было, и что есть народность? Деревья? растительность? звери? природность? Дома? населенье? единство? пригодность? А родственность духа, души и ума? Тогда просто-напросто это тюрьма Но я остаюсь с вами в этой тюрьме А Шелковского все ж соблазнительн пример На этих словах Бочаров мой сосед Ко мне заглянул и сказал между прочим: А все ж эти стройные клены берез И эти прозрачные сосны елей Они не хотя доведут и до слез Какою-то родственностью своей И эти кругом города деревень И эти пространства и этот ларек Народ вкруг него и беседа не в прок И пьянство и братство посредством питья Посредством разлива, посредством битья И плохо – да, видно, тем и хорошо А там где добротней – там чуем: не наше Само по себе оно и хорошо Но очень уж точно и в срок и сполна А здесь можно длительно чувствовать нечто И в этом повинен совсем не народ А та неподвластная свыше идея Которая каждому и навсегда Своя, а потом хоть потом, хоть беда — Ты ей не приказчик, ты просто слуга А мы все ее повернуть норовим На Запад, а это – идея другая Не хуже, не лучше – а просто другая Но в случае нашем – преступно другая За то пред лицом городов деревень Пред соснами этих осин и берез Я некую в сумме вину ощущаю Которую сам я себе не прощаю И вышел в дверь на этом слове Тогда сказал Сергей Шаблавин: Идею вычленить нетрудно Тем боле что набор идей Уже давно определен Но вызвав из чужих времен Идею же всего трудней Не оскорбив переложить На просторечье наших дней Или наоборот – узнать В толпе по улице бегущей Иль в метрополитене в гуще Затиснутых туда людей И на бегу ее понять И в Постоянстве ей присущем Есть Высший Принцип в Высоте Чьи колебанья означают Всю жизнь и жизнь всего и нас Идущий Час и чистый Час Ты должен не мечтой случайной Но духом впасть с ним в резонанс И вздрогнуть, что обозначает Постичь идею для Себя С которой все идеи сходны По сродству, хоть и не пригодны Но все открыты для тебя Как я сказал уж – по сродству Серьезный Булатов заметил на это: Сережа, ты прав, возражения нету Но прежде чем все, что ты здесь рассказал Должно объявиться спокойное чувство Что ты здесь поставлен и голос узнал И честность такая превыше искусства И ты как свидетельство истинным будь Подобно монаху средь жизни житейской Который собой говорит: это путь! Но только лишь скажет: всяк этим спасайся! Как сразу свидетельства честность нарушит Ты должен стоять и терпеть, где поставлен Будь честным, пусть радостью жизни оставлен У каждого честность своя и быть может Другой кто-нибудь мою мысль проследив В конце ее странный итог обнаружит: Убийца, быть может, по-своему прав Он перед судьбой своей честен и тоже Он просто стоит перед нею. Ну что же… Булатов кончил. Тут я начал: А ведь народ живет иначе И это что-нибудь да значит Для нас в конечном счете значит Он принимает сверху знаки Весьма сторонние ему Как скажем вроде – зодиаки По собственному их уму Он осмысляет и подводит К ним жизнь как привод водяной И возникает некий средний Срединный – лучше скажем так Субстрат земного бытия В котором жизнь идет своя Пусть что и наперекосяк Где памятливый наш народ Героев заново рождает Иным наследством награждает В другую точку утверждает По-своему их осмысляет По-новому их прославляет Но все же с ними он живет Их кормит он из них же пьет А мы все пленники абстракций Идеи власти и низов Все не поделим между ними Своей единственной души Пускай мы – ох как! – хороши Но жизнь родительней и глубже Жена моя выслушав тоже сказала: Я в странах различных бывала немало В соцстранах бывала, в капстранах бывала Видала людей, но народ не видала И все что я в них без труда замечала Так это звалось как обычно – любовь Она их сдвигала, она ж раздвигала Она и событья кругом воздвигала И все остальное отодвигала Вот скажем художник – по виду он груб Не помнит, не видит и не замечает Что он кроме пятен цветных различает И что кроме вздора он здесь говорит Но смотришь в картину, иль в песню, иль в стих — Он там как ягненок невинен и тих Им тоже любовь без остатка владеет За это вас всех я таких и люблю Прослушав все высказанное большими Сказала Татьяна по имени Шимес: Я расскажу вам сон, он может пригодиться Орфей сидел на камне возле моря И был он нем и он играл на арфе И кто не занят собственным был словом К нему сходились все – слетались птицы Сбегались звери и сплывались рыбы И тени бились в стены тонкого Аида И снизу доходил их странный гул И зной склонялся и спешили травы И небо блекло и жила печаль И только занятые собственным звучаньем Его не замечали люди И все замолчали. И слышно лишь было Как мир проносился огромн и глубок Огромен направо он был на Восток И влево он к Западу тоже огромен И книзу и кверху он был неподъемен И в Африке лев поутру выходил И рыком в движенье зверей приводил И где-то внизу с запозданьем немногим От рыка дрожала пустая Австралья И волны вставали и горы вставали И звезды мутнели и снова блистали И тьма вместе с всеми вертелась ходила И сверху порою на нас находила И этим обычно с ума нас сводила И снова под землю от нас уходила И все прояснялось и видно все было До первых запамятных школьных друзей Они в глубине мелкой мошкой порхали За ними другие незнамые мне Совсем уже где-то в другой глубине Кружились, вертелись к нам не приближаясь Но в этом верчении с нами сливаясь И все мы кружились не делаясь ближе И наши в Нью-Йорке и наши в Париже С того ли, с другого ли, с нашего ль света Летели в какое-то общее Это

Перейти на страницу:

Все книги серии Пригов Д.А. Собрание сочинений в 5 томах

Читаем Монады полностью

Монады

Похожие книги

Все жанры