Читаем Монады полностью

– Вы меня, наверное, не помните? -

– Я, я… – я всматривался в густое заросшее звериное лицо и не мог ничего припомнить. Я вообще-то обладаю неимоверно бессмысленной памятью. Вернее, даже не памятью, а провалом таковой. В общественных местах я с ужасом шепчу первому попавшемуся, но точно мной идентифицируемому соседу:

– Кто это со мной сейчас поздоровался со мной?

– Этот что ли? – он долго смотрит ему вслед. – Не знаю, – и отворачивается.

– Не узнаете?

– Ну, почему не узнаю?

– Не узнаете, не узнаете, – усмехается он, но без всяких там комплексов, а как человек уверенный, знающий себе цену и понимающий, что от нынешнего момента забыть его будет невозможно и даже катастрофично для попытавшегося бы это. – А припоминаете ли Звенигород, 1954 год, посад…

– Гоооосподи! – взвываю я – Андрей! – и уже по-новому оглядываю его. Высокий, солидный, ботинки блестят, из кармана торчит мобильный телефон. Чуть в стороне замечаю стоящих упомянутых двух молодых плотных прилично одетых мужчина, как бы безразлично поглядывающих на нас. Андрей оборачивается на них, потом снова обращается ко мне:

– А ты…ой, извините, вас теперь Дмитрием Александровичем кличут, – говорит он со смешком, столь характерным для всех нынешних молодых, для которых нет ничего святого. Вот, вот и говорю:

– А что для вас есть святое?

– Для нас?

– Да, да, для вас. Для вас. Что тут переспрашивать да делать удивленные лица – ничего святого нет! А для нас было! Много чего было. Мы даже когда преступали его, знали что переступаем и через что переступаем. Что преступаем. И я знал. И преступал. Но преступал с внутренним ужасом и содроганием. Но преступал – значит, была во мне некая сила преступить. Сила и решимость Да вам этого не понять.

– А вы, вас ведь Дмитрием Александровичем кличут. Вы ведь знаменит нынче? Не так ли? – опять с подъебкой. – Я читал. Давайте, издадим что-нибудь.

– Издадим? – я с большим вниманием вглядываюсь и с трудом вычитываю из черного волосатого лица черты маленького, даже малюсенького в те годы друга моего детства. – Ну, можно обсудить.

– Так и обсудим, – уверенно говорит он. – Да, кстати, я ведь тоже не чужд этому занятию, – вскользь замечает он.

– Какому? Стихосложению?

– Нет, я более груб. Я тут роман написал. Могу ли попросить прочитать? Или это уж и вовсе немыслимая наглость.

– Да что ты, что вы. Конечно, нет, – поспешно лукавлю я, понимая это как цену за возможную публикацию.

– Вот и хорошо, – он протягивает мне свою визитку с множеством телефонов и адресов. – А твой номер?

У меня нет визитки. Он подзывает одного из молодых людей, и тот в записную книжку аккуратно заносит мной номер.

– Я свяжусь с тобой. Тебе позвонят. Ты никуда не уезжаешь? Вот и хорошо, – и в сопровождении стремительно покидает помещение.

Но я совсем не о себе. То есть о себе, но в другом качестве. Да, да виноват. Но и вы виноваты. Все виноваты. С вашими черными бородами и умными морщинами на как бы умных лицах. А мне все по-прежнему не к кому обратиться за свидетельством своей не то чтобы невинности, но не абсолютной все-таки меры ответственности за все здесь произошедшее. Да и как, скажите мне на милость, один, пусть и даже самый недюжинный, кроме Бога, конечно (краем глаз замечаю как они инстинктивно мгновенно возводят к потолку свои бездуховные глазки и тут же поспешно возвращают их в исходное бессмысленное положение), мог бы быть здесь за все ответе. Спасибо, конечно, за столь высокую степень оценки моих, пусть даже и ужасных, губительных, но неимоверных для простого человеческого существа, наделенного небольшим ресурсом антропоморфных сил…

– Ты с кем это?

– Да так, с некоторыми!

– С какими такими некоторыми? – настаиваю я себе перед собой, уж не уверен – ради себя ли.

– Неважно. Ты мешаешь мне. Очень мешаешь. Я сейчас им все скажу!

– Как это мешаю? Как это мешаю?!

– Вот так и мешаешь!

– Ладно, – смиряюсь я перед собой. Перед собой, но не перед ними, и продолжаю:

В своей ярости (пускай, пускай, допустим, допустим, что и справедливой) в своем стремлении уничтожить, унизить все, вам неподдающееся и недающееся в физическое и ментальное владение, но даже вы не можете мне отказать в моем праве высказать все вам в лицо, и описать свое ужасное положение человека убитого, разрушенного жизненными обстоятельствами и собственными отвратительными поступками и губительными решениями.

– Вот так! Вот так! Все правильно!

– Отстань, и без тебя тошно!

– Отстаю, отстаю.

– Так вот.

Детство

Tак вот, снизойдите, как говорится, с ваших высот до жалкой картины ничего еще не предвещавшего, но уже как бы провиденного, предположенного как ужасное и беспросветное детства моей тогдашней еле заметной и в физическом, и личностном плане персоны.