Масса людей в городе стала жить так же, как господин Фузи. Число тех, кто занялся так называемой «экономией времени», с каждым днем возрастало. И чем больше их становилось, тем еще больше народу втягивалось в такую жизнь, даже тому, кто не хотел, приходилось подражать остальным. Ежедневно по радио, телевидению и в газетах воспевался новый образ жизни и ее рациональный уклад с предельной экономией времени, которые должны были дать людям свободу и возможность зажить однажды «правильно». На стенах домов и рекламных щитах красовались плакаты с всевозможными изображениями этой счастливой жизни. А между ними сияли громадные неоновые вывески:

Или:

Или:

Но в действительности все выглядело иначе. Конечно, те, кто экономили время, одевались лучше, чем люди из окрестностей старого амфитеатра. Они зарабатывали больше денег и могли больше тратить. Но у них были угрюмые, усталые, удрученные лица и безрадостные глаза. Они, естественно, не слыхали выражения: «Сходи-ка к Момо!» У них не было никого, кто мог бы их выслушать так, чтобы они обрели мудрость, миролюбие или умиротворение. А даже если бы и нашелся такой человек, то крайне сомнительно, что они обратились бы к нему, поскольку не могли выделить на подобное мероприятие больше пяти минут. В противном случае оно стало бы для них потерянным временем. По их мнению, даже досуг следовало использовать наиболее рационально, и за минимальный срок, второпях, получать максимум удовольствий и разрядки.

Они разучились проводить настоящие праздники — и веселые, и серьезные. Мечты у них считались почти предательством. Но хуже всего они переносили тишину. Оттого что в тишине на них нападал страх, они чувствовали, что в действительности происходит с их жизнью. Поэтому они всегда устраивали шум, безрадостный, конечно, не тот, который слышится на детских площадках, а шум ревущий и злой, с каждым днем все больше поглощавший город.

Выполняли они работу охотно, с любовью или равнодушно, для них было безразлично. Имело значение только то, чтобы сделать максимум за самое короткое время.

На всех рабочих местах, на крупных фабриках и мелких конторах висели плакаты с призывами:

Или:

Подобные лозунги красовались в полицейских участках, над директорскими креслами, в кабинетах врачей, в ресторанах и магазинах и даже в школах и детских садах. Ничто не становилось исключением. В конце концов и сам город начал менять свой облик. Старые кварталы сносились и строились новые дома, в которых не допускалось ничего, что считалось излишеством. Причем об удобстве будущих новоселов не заботились, ведь тогда все здания пришлось бы проектировать по-разному. Было намного дешевле, да и быстрее возводить одинаковые корпуса.

В северной части большого города вырастали громадные массивы зданий. Там бесконечными рядами возвышались многоэтажные арендные казармы, похожие друг на друга, как одно яйцо на другое. И поскольку все дома были одинаковые, то и улицы не отличались одна от другой. Однообразные улицы росли и росли и тянулись по линейке до самого горизонта, как однородная пустыня! И почти так же текла жизнь живущих здесь людей: прямолинейно, до самого горизонта! Ведь здесь были просчитаны и распланированы каждый сантиметр и каждая минута.

Казалось, никто не замечал, что, экономя время, он в действительности экономил совсем другое. Никто не хотел признать того факта, что его жизнь делалась все скуднее, все стандартнее, все холоднее. Почувствовали это только дети, потому что у взрослых не стало хватать времени и на них.

Но время — это жизнь. А жизнь обитает в сердце.

И чем больше люди его экономили, тем беднее они становились.

Глава 7

Момо разыскивает своих друзей и те навещают ее

— Даже не знаю, — сказала однажды Момо, — но, по-моему, мои старые друзья приходят все реже. Некоторых я уже давно не видела.

Гиги-Экскурсовод и Беппо-Подметальщик сидели возле нее на заросших травой древних камнях и любовались закатом солнца.

— Да, — задумчиво произнес Гиги, — мне тоже так кажется. Моих слушателей становится все меньше. Что-то сейчас не так, как раньше, что-то случилось.

— Но что? — спросила Момо.

Гиги пожал плечами, поплевал на ладонь и медленно стер буквы, нацарапанные им на старой грифельной доске. Беппо нашел ее несколько недель назад в мусорном ящике и принес Момо. Доска, конечно, не отличалась новизной и в середине взбугрилась, но ею еще вполне можно было пользоваться. Гиги каждый день показывал Момо, как пишутся разные буквы. И поскольку у Момо была хорошая память, она уже вполне прилично читала. Но с письмом дело еще не очень ладилось.