Читаем Молоко с кровью полностью

Все настроение испоганила. И гости теперь немцу – пьяные да дурные, и Татьянка – носом в его щеке яму прокопала, и Старостенко – упыряка, потому что заставил в хату чужую бабу привести, и вся эта глупая затея – только стыд и срам. Степка пил и целовался, целовался и пил, и никто из ракитнянцев не заприметил ничего странного в поведении молодого – все на собственных свадьбах такими были. Только и удивились, что гонору немца, потому что, когда сияющая Татьянка быстро выхватила из коробки тяжелое коралловое намысто и натянула на шею, Степка разозлился и процедил:

– Сними! – И зыркнул на Марусю гневно.

Маруся с Лешкой сидели на почетных местах недалеко от молодых, рядом с председателем и его женой.

– Маруся! А что это ты печальна, как светлая грусть безутешная? – спросил Старостенко серьезно.

Степка услышал, насторожился.

Маруся неторопливо расправила плечи, усмехнулась, к мужу прижалась:

– Вот решили ребеночка завести да так старались, что утомились.

Немец покраснел, Старостенко хохотнул, Лешку по плечу похлопал:

– Старайся! У нас демографические показатели того… хромают на обе ноги. – Молодым пальцем погрозил. – И вы тоже старайтесь!

Татьянкин отец воспринял слова председателя как приказ для срочного исполнения, вскочил и объявил:

– Пусть уже молодые идут в хату, а то понапиваются и не смогут… А надо!

Немец подскочил слишком быстро, и ракитнянцы отметили этот факт веселым шумом за столом.

– Нет, вы только гляньте на Барбуляка! Подскочил, как ужаленный! – хохотали одни.

– Так ясное дело… Дождаться не может! – шутили другие.

Татьянка манерно встала из-за стола, прозрачной фатой лицо прикрыла.

– Если кто нам со Степой на первую брачную ночь пожелать чего-нибудь хочет, то мы… – умолкла, смутилась.

Нина Ивановна растерялась, дернула дочку за фату.

– Это еще что такое?

– Обычай такой… Нездешний… Хочу, чтоб на моей свадьбе по-особенному было, – ответила библиотекарша и процитировать смогла бы отрывок из любовного романа, где какая-то сволочь Пьер полгода морочил голову какой-то Женевьеве и таки уговорил ее на свадьбу, но когда молодые уже шли в сторону опочивальни с высокой кроватью, бывшая любовница Пьера Розанна от ревности и злобы предложила, чтобы все гости пожелали молодым на эту ночь чего-то исключительного и сказочного, потому что сама хотела пожелать Пьеру, чтобы тот не перестал ее любить. Но случилось наоборот – после тех пожеланий гуляка Пьер навсегда забыл распутницу Розанну и до смерти любил только чахоточную и богатую Женевьеву.

Баянист Костя, известный в Ракитном как та еще зараза, первым выбежал на середину шатра и загорланил:

– Немец! Слышишь? Желаю, чтобы ты до утра не вынимал…

Договорить не успел. Татьянка швырнула в хулигана свадебным букетом и объяснила, пока девки смеялись над Костей и говорили, что раз свадебный букет достался ему, то теперь он должен срочно жениться, хоть на кобыле:

– Такие пожелания нужно говорить на ушко…

Гости закрутили носами: что за глупость невеста придумала?

Нина Ивановна обвела напряженным взглядом примолкших ракитнянцев и попросила дочку:

– Да идите уже… Вот всем миром желаем вам…

– Погодите! – услышал растерянный Степка Марусин голос. – Вот у меня, например, есть что пожелать молодым, – глянула на Татьянку. – Так как? Можно?

Татьянка застеснялась, кивнула. Маруся пробиралась из-за стола к молодым, а за ней уже повскакивали девчата и хлопцы.

Степка напрягся до предела. Побрел за Татьянкой, стал рядом с ней на выходе из шатра – ох, скорее бы эта морока закончилась.

Маруся подошла к Татьянке и что-то быстро прошептала ей на ухо. Татьянка выкатила глаза и некрасиво открыла рот, словно от неприятной неожиданности.

– Татьянка! А я желаю… – на молодую уже цеплялась одна из подружек, что-то шептала, смеялась.

Маруся стала напротив немца, глазами печальными – Барбуляку прямо в душу.

– Хочу и тебе, немец, пожелать…

– Желай… – смутился, глаза отвел.

Усмехнулась, к уху его наклонилась.

– Чтобы и не глянул в ее сторону, не то чтобы коснулся! – прошептала горячо. – Или забуду! Навеки.

«Уже забыла! – вздохнул Степка мысленно. – Девять дней… Девять дней окно будто глиной замазано! Намысто… сбросила, как гадюка старую кожу. Горбоносой отдала, словно знамя переходящее».

– Понял? – отшатнулась.

– Понял, – вырвалось невольно. – Понял, Маруся.

Молодым постелили в Барбуляковой хате, потому что немец заупрямился – ни за что не хотел переселяться в Татьянкину. «Мало того что чужая баба рядом будет, так еще и в чужую хату поезжай!» – раздражался мысленно, когда Татьянка осторожно рассказывала, как хорошо и сытно будет им у Тараса Петровича с Ниной Ивановной.

– Хочешь, чтобы спился за полгода, – отвечал немец, и в конце концов библиотекарша нашла немало плюсов в перспективе жить в старой Барбуляковой хате. Не помрут, а там и Старостенко новый дом даст.