– А вот какое! Поняв эту важную вещь, дядюшка О пришел домой, надел феску с кисточкой и записал в своем садово-огородном журнале: «Вот что пришло мне на ум: существует среда, находясь в которой человек становится линейномыслящим, закостенелым и заскорузлым. Например, первые годы правления Николая. В этом случае должно вскочить ночью с постели, крикнуть: „Банзай!“ и сказать: „Я свободен!“ Что и делал время от времени Пушкин – выдающийся поэт современности. В его лице мы видели человека освобождающегося – это было хорошо. Но существует и другая среда, когда никто никого особо не гнетет, когда внешняя ситуация не сковывает человека, а разлагает по клеткам, когда не с кем бороться, а значит – невозможно придумать себе формальный смысл жизни. Это – так называемая среда распада. И, что само собой разумеется, глупо, существуя в ней, кричать: „Оковы тяжкие падут!“ Гораздо разумнее проснуться ночью и сказать себе тихо: „Стоп. Где я?“ Можно еще: „Кто я?“, но это пошло эстетически. Иными словами, будучи энергией в оболочке, следует разрывать оболочку, а будучи разъятым на части и неспособным действовать, следует создавать оболочку вокруг себя, дабы накопить энергию. Этот цикл бесконечен и применим к любой форме конфликта между материей и нематерией, за исключением религии, где эти две категории намеренно объединяются, но объединившись, приходят к своему собственному тупику, основывающемуся на законе о бесследном исчезновении энергии. P. S. Пожурить плотника Ермолая за проступки и огрехи!!!»

Я сел в кресло. Помолчал. Происходящее напоминало сказку, но было совершенно неважно, что оно напоминало, потому что какому-то дядюшке О удалось в нескольких предложениях выразить то, о чем я думал уже много лет, думал, но ничего не мог с этим поделать, не мог вразумительно написать на бумаге, не мог…

– Слушайте, – сказал я, все пристальнее вглядываясь в лицо старичка, так как он все сильнее мне кого-то напоминал, – вернее, рассказывайте! Расскажите, например, что-нибудь о дядюшке Н, о его взглядах, а то ведь все – понаслышке, понаслышке!

– Об Н? С удовольствием! Он был путешественником, мореплавателем, таким-этаким бутузом, который пролезет везде и всюду. Понимаете? Бутузом!

– Понимаю.

– Не понимаете! Извините, конечно, дядюшка М, но вы не можете этого понять! Вы, например, бывали в Сенегале?

– Да.

– А в Новой Гвинее?

– Был.

– А… На острове Кергелен?

– Конечно же. А почему…

– Тот самый Кергелен, что слева от Цейлона. Слева, смотря, конечно, откуда посмотреть! Были?!

– Был.

– Да, – дядюшка Я встал, вытянулся в свой полный невысокий рост, – а вы, оказывается, не так просты, как здесь болтают! Вы – философ! Вы – бутуз! И я расскажу вам о дядюшке Н! Он плавал по всем морям, побывал во всех странах, а на закате дней понял одну очень важную вещь: если ты ведешь свой корабль по волнам Черного моря, значит ты – черноморский моряк. Однако как только пересек Босфор – уже мраморноморский. Далее – эгейско-, ионическо– и тирреноморский. Каждый раз по-разному! Понимаете?

– В принципе да, однако как это наблюдение можно отнести к философии? Мне кажется, что оно достаточно одноклеточно и не может служить базой для создания теории.

В мои слова попала интонация провинциального цензора, и это было первым признаком того, что я в них ничего не понимаю.

– Как так! – забеспокоился дядюшка – Как так! Ничего себе – нет базы! Ничего себе! Служит, вы меня простите, человек на Черном море и думает, что он – черноморец. Плывет в Италию, пересекает кучу проливов и продолжает думать то же самое. «Я черноморец! – считает он. – Я черноморец!» Но он-то, простите меня, уже адриатическоморец! Вот как нет! Никак иначе! Или нет?

«Да», – подумал я и замер, ожидая толкования аллегории.

– И поэтому однажды дядюшка Н зашел к себе в каюткомпанию, снял бескозырку и написал в бортовом журнале вот что: «Пришло мне на ум! Живет себе человек где-то в Парагвае, Париже или, скажем, в Орловской губернии. Существует в каком-то измерении, образованном триединством настоящего времени, себя в нем и окружающих людей. Вдруг Вселенная совершает поворот своих колес, и измерение меняется, то есть меняются все три его составляющие. Человек волнуется, переживает уход прежних чувств, а поделать ничего не может. Даже себя узнать затруднительно. Чувства и видение мира – принадлежность постоянно меняющихся измерений. А раз так – то нет и человека как такового. Нет ничего постоянного, кроме скорби по ушедшим пространствам: ушедшим навеки, так как они стопроцентно единичны. И в этом, а не в событиях следует искать причину того, что мы называем тоской».

4

«Того, что мы называем тоской», – думал я. Намеревался произойти полдень, в комнате было темно.

Вот уже несколько часов маленький длинноносый старичок рассказывал мне философские теории его знакомых дядюшек. А я устал. Помимо того, я понимал, что должно произойти что-то, что полностью изменит мою жизнь, понимал и боялся этого. Обилие философии переполняло голову, голос старичка доносился откуда-то издали, дождь шел все нескончаемее.