Читаем Молодость Спартака полностью

– Отнюдь, – покачал головой Неоптолем. – Такие острова иногда можно встретить даже посреди суши. Мне рассказывал приятель, долго живший в Египте, что там под Александрией существует удивительное сообщество…

И Неоптолем рассказал поражённому фракийцу о многих сотнях уставших от жизни людей, которые уходят от мира и живут в пустыне небольшими группами, проповедуя воздержание, праздную жизнь и нравственное совершенствование. У них все равны между собой, крепкие семьи, здоровые дети и счастливые старики. День они трудятся в поле или в мастерской, а вечер отдают чтению, не зная ни ревности, ни зависти к ближнему: ведь у них нет ничего своего, но всё общее.

– Чем не Остров Солнца, Спартак?

– Хотелось бы взглянуть на них.

– И волк будет жить вместе с ягнёнком; и телёнок, и лев, и вол будут пастись вместе, и малое дитя поведёт их, – тихо засмеялся Неоптолем.

Рассказ вельможи о странных обитателях египетской пустыни поразил воображение молодого фракийца. Оказывается, эллинам всё давно известно, а он попросту не додумался, как можно жить. Но разве не к этому – бегству из города, жизни в кругу единомышленников, служению Загрею призывает Ноэрена? Если мир устроен разумно, если в нём господствует высший закон, то рано или поздно несправедливость исчезнет сама собой и воцарится гармония. Люди поймут, что нет ни знатных н и бедных, ни рабов ни господ, ни калек ни здоровых, ни варваров ни эллинов, – но все равны друг другу, все граждане Вселенной, космополиты. Кто-то в Египте уже приблизил счастливое будущее и живёт так, как должно жить человеку. Интересно, Египет – это далеко?

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ В СИНОПЕ

Однажды Спартака неожиданно потребовали во дворец. Не удивившись (Монима всегда делала, что хотела), он отправился за провожатым

Его провели почему-то не к Мониме, но дальше, вглубь дворца, и впустили в обширный покой, где он неожиданно увидел царя. Его кумир стремительно расхаживал по залу. Фракийца всегда удивляло несоответствие между огромностью Митридата и лёгкостью его походки. Он не двигался, разглядывая ясный лоб и гордый профиль царя, могучие плечи и грудь, выпиравшие из-под златотканой одежды. Заметив вошедшего, царь остановился, стараясь придать мрачному лицу приветливое выражение.

– Здравствуй, Спартак, – сказал он, щеголяя отменной памятью. – Мне что-то неможется, и я решил поболтать с тобой. Монима сказала, что ы бываешь забавен… Ну как, всё ещё собираешься стать царём?

Что-то зловещее прозвучало в голосе Митридата. Встревоженный Спартак молчал.

– Кто твои друзья? – вдруг грозно спросил царь.

Спартак назвал несколько имён сослуживцев.

– А Неоптолем? – Рык Митридата загремел, сотрясая стены.

– Неоптолем – твой друг, царь, – побледнел Спартак. – Он занимает слишком высокое положение, чтобы обычный воин мог считать его своим другом. Но я люблю его от всего сердца.

Царь помолчал.

– Иди, полюбуйся на своего любимого Неоптолема, – наконец проворчал он и сдёрнул со стола покрывало.

На столе, на блюде лежала мёртвая голова вельможи.

Спартак был воином, и не дрогнул, не проронил ни слова, – однако на лице его изобразилось такое страдание, что царь отвернулся. Приблизившись к столу, фракиец осторожно прикрыл голову Неоптолема, с состраданием глядя на его полузакрытые глаза и посиневшие губы. Потом он оборотился к наблюдавшему за ним царю и сказал:

– Это был лучший из твоих подданных.

Митридат не разгневался, не закричал, но неожиданно поник:

– Знаю. Ты бесстрашен, юноша из Золотого века. Все вокруг, желая мне угодить, твердят: не было человека, хуже Неоптолема. А ты говоришь правду.

– Значит, ты казнишь лучших? – ужаснулся Спартак.

– Такова участь царей. Впрочем, он был в сношениях с римлянами и замышлял побег. Скажи, ты ничего не знал?

Фракиец недоверчиво глядел на царя. Митридат неожиданно хрипло захохотал:

– Такой пустяк, как государственная измена, я бы простил ему. А вот того, что он был лучше всех, я не мог простить. Как человек, я им восхищаюсь и сейчас; как царь, доложен был казнить.

– Ты однажды спросил меня, мечтаю ли я стать царём, – загораясь медленным гневом, начал Спартак. – Так знай: по мне лучше быть последним рабом, чем царём!

И, резко отвернувшись от Митридата, он без разрешения вышел вон. Стража его не удерживала.

– Я устала спасать тебя, – сказала Монима. Она была снова холодна и недоступна, как статуя.

Спартак спросил её напрямик:

– Ты одобряешь казнь Неоптолема?

– Он был ещё безрассуднее тебя! – с досадой отмахнулась Монима.