Возле ручейка он положил командира на траву, обмыл рану, перевязал припрятанным в кармане бинтом. Зачерпнул картузом воды, дал раненому напиться. Потом снова двинулся в путь, придерживая ношу на спине, оступаясь и тяжело дыша. Канонада постепенно стихала. День клонился к вечеру.

Позади слышались бравурные звуки духового оркестра, ликующие возгласы и слова незнакомой песни:

Это белые вступали в город.

…На дороге, куда вынес Огрехов командира, собрались остатки полка — четырнадцать красноармейцев во главе с наводчиком Шуряковым, почти все раненые и контуженные.

Семенихин, бледный от потери крови, сидел на краю кювета и всматривался в подходивших к нему бойцов… Распухшее бедро его ныло и горело, но он, казалось, не чувствовал ничего. Он весь ушел в ожидание… И только с наступлением темноты, когда убедился, что больше никто не придет, что остальные товарищи полегли вместе с комиссаром, медленно перевел взгляд на свои окровавленные бинты.

Люди молча стояли вокруг.

— Нашли бы мне костыль, братцы, — неожиданно заговорил Семенихин обычным голосом.

Огрехов переступил поближе.

— Костыль — оно поспособнее… А далеко ли на костыле ускачешь? Мы вам, товарищ командир, телегу сыщем!

— Это зачем же телегу? — строго спросил Семенихин. — Пока нас не сменили, мы не имеем права оставлять поле врагу! Приказываю рыть окопы!

Через несколько минут люди, рассыпавшись цепочкой, рыли штыками и единственной лопатой землю, уплотняли руками брустверы, делились патронами. Шуряков и Огрехов притащили откуда-то из темноты пулемет, коробки с лентами. Два других бойца подались устанавливать связь с отошедшими из города частями.

Семенихин переполз на бугорок, ближе к пулемету, и руководил подготовкой оборонительной позиции. Он не видел этой позиции, не знал, далеко ли отступили свои и где задержались белые, но твердо верил, что действует правильно, ибо паника и бездействие в такой момент подобны смерти.

Иногда он пробовал встать, опираясь на принесенный Огреховым с дороги кусок оглобли, скрипел зубами и, обессилев, валился на землю.

«Истинный мученик, — думал Огрехов, видевший страдания командира и не находивший способа для их облегчения. — Кровью изошел, можно сказать, а долг помнит! Да-а… настоящий человек!»

И в первый раз за время пребывания в полку, именно этой темной, полной душевного смятения ночью Огрехов почувствовал себя свободным от мучительных переживаний, которые преследовали его со дня побега из своего города. Он мужественно превозмогал сейчас вместе с другими боль поражения, и эта боль была так велика, что заслонила прежние невзгоды.

К тому же забота о командире всецело легла на плечи Огрехова. Ординарец Семенихина, заменивший раненого Севастьяна Пятиалтынного, погиб в последней контратаке. И вот пришлось Огрехову выполнять обязанности пулеметчика, санитара и ординарца.

До утра удалось связаться с соседними частями. Семенихин послал в штаб дивизии донесение о потерях.

Вскоре был получен приказ: полк снимается с фронта и уходит на переформировку в Старый Оскол.

Глава тридцатая

После отъезда Степана затосковал Николка в городе. Худой, вытянувшийся за зиму, из своей одежонки, бродил он по улицам, обходя школу и стараясь не встретить учителя. Все ему опостылело здесь — глаза бы не глядели!

Старый учитель, Сергей Иванович, просматривая однажды его тетрадь, покачал головой. — Что это с тобой? Учился как следует, и вдруг… Не ты ли говорил, что «дойдешь» до профессора?!

Николка отмалчивался, хмуря веснушчатое, лицо. У него пропал аппетит. Всю ночь напролет снились ему бесконечные сражения, похожие на те, что были в августовские дни, только еще страшнее и увлекательнее… И мальчуган просыпался утром потный, возбужденный, с незатихающим шумом в голове.

Каждый раз вздрагивал он при звуках военной музыки, горящими глазами провожал марширующие роты. Иногда целыми часами простаивал на Сенной площади, возле кузниц, где обучались ружейным приемам красноармейцы.

Из общего настроения, царившего в городе, понял Николка: плохи дела — белые прут все ближе. В уезде опять стали пошаливать банды. То они взорвали мост через реку Сосну, задержав перевозку грузов для фронта, то нарушили телеграфную связь в нескольких местах одновременно. Начались убийства советских работников. Не проходило ночи, чтобы где-нибудь не вырезали от мала до велика семью деревенского активиста.

Кое-кто уже открыто злорадствовал:

— Погодите… скора наведут вам порядок! Эти новые правители кровью умоются…

Николка часто слышал такие разговоры. Он был маленький, его не стеснялись.

«Это они нас собираются душить, — догадывался Николка. — Повылазили из норок, зашипели… Ну да так вот и пустили сюда беляков — надейтесь! Не за тем братка на фронт уехал, и Терехов, и Осип из коммуны, и Безбородко… Выдерут еще вашим атаманам чубы!»