Хотя формулировки эти имеют фейербахианский оттенок, по содержанию они существенно отличаются от фейербаховских: не об абстрактном, изолированном индивиде идет здесь речь, а о человеке как единице политической общности – народа. Выдвинуть человека как принцип демократического общества для Маркса означает то же самое, что провозгласить таким принципом народ. Характеризуя уже в другой связи принцип будущего общества, Маркс пишет: «…необходимо, чтобы движение государственного строя, его прогрессивное движение стало принципом государственного строя, следовательно, чтобы принципом государственного строя стал действительный носитель государственного строя – народ. Самый прогресс и есть тогда государственный строй» (1, с. 284).

По существу позиция Маркса направлена против всякого общественного строя, основанного на частной собственности. «Собственность и т.д., словом, все содержание права и государства в Северной Америке, с немногими изменениями, те же самые, что и в Пруссии. Там, следовательно, республика является просто государственной формой, как здесь монархия. Содержание государства лежит вне рамок этих форм государственного строя. Гегель поэтому прав, когда говорит: политическое государство есть государственный строй. Это значит: материальное государство не является политическим» (1, с. 254).

Всеобщее как принцип политического государства не является, следовательно, принципом «материального государства», т.е. гражданского общества. Частные интересы – вот что составляет действительный принцип последнего и в Северной Америке, и, с немногими изменениями, в Пруссии.

Демократия же, полагает К. Маркс, как раз и представляет собой такое новое общество, в котором всеобщее, интересы всего народа становятся действительным принципом не только политического, но и материального государства, т.е. принципом всей жизни общества, всего его строя.

Вырабатываемый Марксом новый общественно-политический идеал пока еще слишком абстрактен, но он явственно приближается к коммунистическому. Нет никаких оснований усматривать в нем, как это пытаются сделать некоторые зарубежные исследователи Марксова наследия, буржуазный идеал, в основе которого как раз и лежит ненавистный Марксу принцип частного интереса.

Тайна производственных отношений остается тайной

Правда, идеал Маркса (в той форме, в какой он получил выражение в «Рукописи 1843 года») был еще недостаточно обоснован. В самом деле, выдвинутая им тогда схема смены исторических типов общества еще не позволяла делать научно обоснованные выводы относительно будущего. Ведь из того, что, государство и гражданское общество оторваны друг от друга, вовсе еще не вытекает историческая необходимость соединения их. Это провозглашаемое молодым Марксом соединение есть лишь один из возможных путей дальнейшего развития общества, и не было еще доказано, что история должна пойти именно таким путем. В середине 1843 г. Маркс вообще еще недостаточно знал законы современного ему общества; коренные экономические законы капитализма ему только предстояло открыть. А пока в «Рукописи 1843 года» объективные отношения внутри гражданского общества еще не привлекают должного внимания Маркса, он не опирается на понимание решающей роли в обществе производственных отношений между индивидами, обусловленных, в свою очередь, уровнем развития производительных сил. Продвижение его взглядов вперед совершается пока по боковым путям, как бы в обход таинственного противника с флангов. Одним из этих флангов было изучение конкретной истории возникновения отчужденного, т.е. буржуазного, общества; ближайшим результатом этого изучения стало стремление раскрыть природу и законы частной собственности. Другим флангом – продвижение в абстрактно-теоретической сфере, первые попытки разрабатывать диалектику на почве материализма.

Углубление материализма

и движение к коммунизму:

отчужденный мир и диалектика

С изучением конкретной истории, в частности с работой Маркса над Крейцнахскими тетрадями, и связан отмеченный выше перерыв в изложении, образующий рубеж, который позволяет различать две основные «части» «Рукописи 1843 года». Конечно, существование такого рубежа еще нельзя считать однозначно доказанным. Но нельзя и не учитывать того, что после перерыва, с середины XXIV листа рукописи (ср. 1, с. 305, со слов «Более глубоким является у Гегеля то…»), само изложение вопросов Марксом стало более ясным и конкретным, как бы опирающимся на более широкое знание эмпирического материала. Откуда появились эти новые аргументы, эта конкретность, обилие материала и т.д.?

Крейцнах: взлет чувств и мыслей

Ответ на эти вопросы связан, по-видимому, прежде всего с изучением Марксом нового круга литературы, что было вызвано потребностями развития его теоретических взглядов.