Читаем Молнии во мгле! полностью

Бесшумно открыв мои стальные люки.

Всматривались через амбразуры

В светлое ромашковое поле. Прищурив

Глаза, ловили в перекрестии прицелов

Какую-то невидимую цель. А когда

На маневрах долбили в мои бока

Учебными болванками, то душа уходила

В пятки у сержанта Иванова, над чем

Добродушно подшучивал рядовой Сидоров.

И от души возмущался интеллигентный

Ефрейтор Петров. А Иванов посмеивался

Над своими страхами. Но глаза его

Странно темнели, смотря в амбразуру.

И пронзительная вокруг была тишина…

2

Лавиной на нас, дымя газойлем, на-

катывались танки. Ливнем сыпались бомбы.

И лопались оглушительно. Ребята били

Короткими. Мал был боезапас. И СВТ у них

Клинили после третьей обоймы. На

Парадах, конечно, были они хороши…

А над русской равниной – шинельные

Скатки, мельканье обмоток, да стальное

Мерцанье штыков. Контратакуя, они

Кричали «За Родину!» И еще за кого-то

Монументального. Хрипло они выкрикивали

Его короткое, как выстрел, холодное, как

Железо Имя… Но справедливости ради

Надо добавить: с именем этим им и

Смерть была не страшна. На то – война!

Откуда на той высотке – бронеколпак?

Мазали наши «сорокопятки». а МГ поливал

Свинцом. Вдруг на желтый пляшущий огонек.

Извиваясь ужом, пополз с гранатами Иванов.

У которого душа уходила в пятки…

И когда он привстал (далекий!) в обзоре

Амбразуры, откуда смотрели его друзья.

Показался вдруг Иванов маленьким…

Пламень все продолжал содрогаться.

И пули косили бойцов на ромашковой

Равнине… Щупленький Иванов вдруг

Встал во весь рост. На мгновенье

Прикрыл я люки-глазницы. А когда очнулся

То раскатывались над равниной хриплые

Маты и рокочущее грозное – «Ур-рра-раа!»

И шинельные скатки, обмотки. Да холодные

Жала штыков. А в гулких моих отсеках

Рыдал, содрогаясь. Сидоров и неумело

Матерился очкарик Петров, припав

Небритой щекой к СВТ, которая клинила.

чёрт! после третьей обоймы. На бреющем

Выли самолеты со свастиками на брюхах…

«Сорокопятка» огрызалась остервенело.

А мы били короткими. По извилистой

Серой дороге катилось, подпрыгивая.

Тележное колесо. И ржали испуганно

Где-то артиллерийские битюги…

«Мессершмидт», не жалея боекомплекта.

Пикировал на одинокую женщину. И ветер

Железный трепал ее русые, пышные, волосы.

Шли, урча, на восток тягачи и машины.

Сторонясь моих амбразур. А ребята

Стреляли короткими. Но когда у нас

Кончился боезапас, немцы придвинулись

Вплотную и глазели, смеясь, в пустые

Глазницы мои… А в отсеке стонал

Раненый Петров, и готовил связки гранат

Добродушный рядовой Сидоров. И сказал

Он обычным своим хрипловатым голосом:

–Прощай, брат Вилор¹. -(Имя такое

странное было у юноши). А Петров

Нетерпеливо показал глазами на выход -

Идем же, пора! В гимнастерках просоленных

И окровавленных вышли они навстречу

Загомонившим врагам. И к солнцу…

А когда оккупанты, любопытствуя.

Подошли и окружили их, вдруг ахнул

Над русской равниной, качнув тишину, взрыв.

Смертельный и торжествующий! И тугое

Трепещущее эхо забилось в рыданье под

Куполом неба. И вздрогнули, сникнув.

Онемевшие плечи мои. Потом оккупанты

Подсчитали трупы. И долго смотрел

Офицер на круглые очки Петрова. И внезапно.

Втоптав сапогом их в землю, испуганно

Зашагал прочь… А немцам я был не

Нужен – амбразуры мои смотрели на

Запад, с востока же я не был защищен.

И недостроен с севера. Наверное, нас всех

Посчитали пропавшими без вести. Бывало!

3

Через два с половиной года полыхнули

Раскаты грома. По равнинным и вязким

Дорогам загромыхали, тяжело урча.

«Тридцатьчетверки». Запыленные и веселые

Ребята смотрели с их брони на меня.

И были они похожи на Иванова. Сидорова и

Петрова. Смеялись звонко, басили добродушно

И срывающимся фальцетом отдавали четко

Команды… Это я говорю вам точно -

Старый военный дот. Долговременная.

Огневая. Точка… Лавиной они на-

катывались на запад – Ивановы. Сидоровы

И Петровым. И по-прежнему твердо

Надеялись на них – вся Россия и этот

Обезумевший от страха мир…

Пахло в тот год дымком и хлебом.

Какие-то люди появились на пепелищах

Бывших деревень. А потом срубили избу.

На изуродованном немецком тягаче

Курносые парнишки тащили плуг.

Выворачивая жирные пласты земли.

А за ними ковыляли галки аспидные…

Женщины, упрямо клонясь к земле, тянули

Тяжелую борону… Белобрысый, чумазый

Мальчонка стоял на краю поля и ковырял

В носу пальцем. Ребятишки, дразня.

Называли его «Фрицем». А он, полу-

торагодовалый, косолапил по мягкой

Пашне и отчаянно орал: «Ма-аамка-аа!»

Пахло весной. Дымком и хлебом…

4

А теперь через годы все плещутся

Во мне голоса Иванова. Сидорова и

Петрова. Звонко смеется токарь Иванов.

Басит колхозник Сидоров и срывающимся

Фальцетом, необычайно серьезно.

Читает стихи Петров. С рассветом они

Исчезают. И я вздрагиваю, как от взрыва.

И все глубже ухожу в землю. И травы уже

Выше меня… Братья мои, такие же доты.

Стоят вдоль российских границ. И даже

Вал Чингисхана придавили они. Мы

Мазаны одним миром. Цемент и гравий

В нас смешаны водой из российских рек.

На городских и деревенских погостах

Покоятся наши строители. А время идет.

Но росистым жемчужным утром скрипят

Мои ржавые люки. И в гулких моих отсеках

Слышен топот ребячьих ног. Звонко они

Смеются. Балуясь крадеными спичками.

Читают на стенах старые надписи.

И вдруг замолкают. Прищурив глаза.