Читаем Моллой полностью

Я спустился на кухню. Я не ожидал застать там Марту, но застал ее. Она сидела в своем кресле-качалке у камина и монотонно раскачивалась. Это кресло-качалка, вряд ли вы поверите, было единственной собственностью, которой она дорожила и которую она не променяла бы и на полцарства. Обратите внимание, что поставила она его не в своей комнате, а на кухне, у камина. Ложилась она поздно, вставала рано и извлечь максимальную пользу из кресла могла именно на кухне. Многие хозяева, я из их числа, терпеть не могут видеть мебель, предназначенную для отдыха, в месте, отведенном для труда. Служанке хочется отдохнуть? Пусть удалится в свою комнату. Вся мебель на кухне должна быть жесткой и окрашенной в белый цвет. Следует упомянуть, что, поступая ко мне на службу. Марта требовала разрешения поставить кресло-качалку на кухне. Я с возмущением отказал, но, видя ее непреклонность, сдался. Все-таки у меня доброе сердце.

Недельный запас пива, полдюжины литровых бутылок, доставляли мне каждую субботу. Я не трогал их до следующего дня, ибо после малейшей встряски пиву необходимо отстояться. Из этих шести бутылок Габер и я, вместе, опорожнили одну. Следовательно, их должно быть пять, плюс остатки в бутылке с прошлой недели. Я вошел в кладовку. Там стояли пять бутылок, запечатанные сургучом, и одна откупоренная и на три четверти пустая. Марта не отрывала от меня взгляда.

Я вышел, не сказав ни слова, и поднялся наверх. Я только и делал, что входил и выходил. Я вошел в комнату сына. Он сидел за письменным столом и разглядывал марки в двух альбомах, большом и маленьком, открытых перед ним. При моем приближении он поспешно их захлопнул. Я сразу же понял, что он затеял. Но сперва сказал: Ты собрал свои вещи? Он встал, поднял рюкзак и протянул его мне. Я заглянул в него. Потом сунул руку внутрь и ощупал содержимое, рассеянно глядя перед собой. Уложено было все. Я вернул ему рюкзак. Чем ты занимаешься? - спросил я. Смотрю марки, - ответил он. Это называется смотреть марки? - сказал я. Конечно, - сказал он, с невообразимым бесстыдством. Молчи, обманщик! - закричал я. Знаете, что он делал? Перекладывал в альбом для дубликатов из своей, так сказать, главной коллекции редкие и ценные марки, которые он имел обыкновение ежедневно пожирать глазами и которые не мог оставить даже на несколько дней. Покажи мне твой новый Тимор, пять райсов, оранжевого цвета, - сказал я. Он колебался. Покажи! - закричал я. Я сам подарил ему эту марку, она обошлась мне в один флорин, купил по случаю. Я положил ее сюда, - жалобно сказал он, поднимая альбом с дубликатами. Это было все, что я хотел знать, вернее, услышать из его уст, ибо я и без того уже все знал. Отлично, - сказал я. И направился к двери. Оставишь оба альбома дома, - сказал я, - и маленький, и большой. Ни слова упрека, простое будущее время, таким же пользуется Йуди. Ваш сын отправится с вами. Я вышел. Но когда, ступая мелкими шажками, почти семеня, и радуясь, как обычно, изумительной мягкости ковра, я продвигался по коридору к своей комнате, мне в голову пришла внезапно мысль, которая заставила меня вернуться назад, в комнату сына. Он сидел на прежнем месте, но в несколько иной позе, руки на столе, голова на руках. Эта картина пронзила мое сердце, и, тем не менее, я до конца выполнил свой долг. Он не шевелился. Для большей надежности, - сказал я, - положим альбомы до нашего возвращения в сейф. Он по-прежнему не двигался. Ты меня слышишь? - спросил я. Он вскочил со стула, от резкого движения стул упал, и выпалил в бешенстве: Делай с ними что хочешь! Мне они больше не нужны! Я считаю, что гнев следует охлаждать и действовать бесстрастно. Я взял альбомы, не сказав ни слова, и вышел. Ему недоставало обходительности, но сейчас мне было недосуг указывать ему на это. Замерев в коридоре, я услышал шум падения и стук. Другой на моем месте, менее владеющий собой, наверняка бы вмешался. Но меня ничуть не рассердило, что сын дал полную свободу своему горю. Это очищает. По-моему, немое горе куда вреднее.