Читаем Молллой полностью

Говорить мне было не о чем. Я хотел сейчас только одного — как можно быстрее вернуться домой и набить себе, живот тушёной бараниной. Душу я утолил, а тело оставалось голодным. Но я слегка опережал график и потому позволил себе уступить ему восемь минут. Они казались бесконечными. Он сообщил мне, что госпожа Клеман, жена аптекаря и сама искусный аптекарь, свалилась у себя в лаборатории с лестницы и повредила шейку… Шейку! — воскликнул я. Бедра, — сказал он, — дайте мне кончить. Он добавил, что. этого и следовало ожидать. А я, чтобы не остаться в долгу, рассказал ему о своих хлопотах, связанных с курами, в частности, о серой хохлатке, которая уже больше месяца не сидит на яйцах и не несётся, а вместо этого с утра до вечера просиживает в пыли, не. вынимая из неё зада. Как Иов, ха-ха, — сказал он. Я тоже сказал: Ха-ха. Как приятно иногда посмеяться, — сказал он. Согласен с вами, — сказал я. Ничто человеческое нам не чуждо, — сказал он. Конечно, — сказал я. Последовало непродолжительное молчание. Чем вы её кормите? — спросил он. Кукурузой, — ответил я. Варёной или сырой? — спросил он. И так, и так, — ответил я. И добавил, что ничего другого она не ест. Животные никогда не смеются, — сказал он. Нам это кажется странным, — сказал я. Что? — сказал он. Нам это кажется странным, — сказал я громко. Он задумался. Христос тоже никогда не смеялся, — сказал он, — насколько нам известно. Он посмотрел на меня. Вас это удивляет? — спросил я. Пожалуй, — сказал он. Мы грустно улыбнулись. Возможно, у неё типун, — сказал он. Я сказал, что у неё может быть всё, что угодно, но только не типун. Он задумался. Вы пробовали бикарбонат? — спросил он. Прошу прощения? — сказал я. Бикарбонат натрия, — сказал он, — вы его пробовали? Признаться, нет, — сказал я. Попробуйте! — воскликнул он, покраснев от удовольствия. — Давайте ей по несколько ложек, по несколько раз в день, на протяжении нескольких месяцев. Уверяю вас, вы её не узнаете. В порошке? — спросил я. Конечно, — сказал он. Премного вам благодарен, — сказал я, — начну сегодня же. Такая славная наседка, — сказал он, — такая дивная несушка. Вернее, завтра, — сказал я. Я забыл, что сегодня аптека не работает, только в случае крайней необходимости. А сейчас по стаканчику, — сказал он. Я отказался.

От разговора с отцом Амвросием у меня сохранилось тягостное впечатление. Он по-прежнему оставался для меня всё тем же милым человеком, и тем не менее… Кажется, меня удивило отсутствие в его лице, как бы это сказать, отсутствие благородства. Добавлю к тому же, что и причащение на меня не подействовало. По дороге домой я чувствовал себя как человек, который, приняв болеутоляющее, сначала удивляется, а потом возмущается тем, что облегчение не наступило. Я готов был заподозрить, что отец Амвросий, прознав про мои утренние излишества, подсунул мне неосвящённую облатку. Или, произнося священные слова, делал мысленные оговорки. Домой я вернулся в отвратительном настроении, под проливным дождём.

Тушёная баранина меня разочаровала. Где лук? — закричал я. Ужарился, — ответила Марта. Я ринулся на кухню в поисках лука, который, подозреваю, она выкинула, ибо знала, что я его люблю. Я заглянул даже в помойное ведро. Ничего. Она с усмешкой наблюдала за мной.