Читаем Моя жизнь полностью

 * Непереводимый французский каламбур: "Когда себя чувствуют хорошо? Когда здоровье хорошее (когда есть няня без чая)".

 Сказав это, Лев Николаевич засмеялся. Сын мой Лева тоже был весел в это время. Мы с ним вместе радовались тому, что напечатали в "Роднике" его детский рассказ "Монтекристо" и еще повесть "Любовь" в "Неделе"70. Лев Николаевич на авторство своего сына посмотрел так: "Хорошо бы, если бы это стало делом его жизни, тогда он полюбил бы жизнь",-- писал он в своем дневнике по этому поводу.

 Про писательство вообще я прочла в то время интересные мысли философа Шопенгауэра, которого читала в то время:

 1. Одни пишут мысли, прямо взятые из других книг.

 2. Другие, садясь писать, тут же придумывают, что им писать.

 3. Третьи много думали, и когда мыслей готовых много, тогда пишут.

 Эти самые редкие71.

 В то время печаталось 9-ое издание "Сочинений" Льва Николаевича, и я держала корректуру. Работа эта крайне утомительна. Глаза мои болели и, видимо, слабели, нервы расстраивались, главное от того, что работа была срочная. Но мне не хотелось никому поручать это издание, которое я печатала особенно тщательно и с любовью. Кроме того, мне приятно было думать, что этой работой я делаю экономию на 12 рублей в день. Исправляла я не менее 6-ти листов, а корректоры брали за лист два рубля. Лев Николаевич пугался моему усердию и пишет мне:

 "А ты опять вся в корректурах. Боюсь я, что ты совсем расстроишь себе нервы, и я бы советовал тебе сдать эту работу корректору".

 Иногда и я, просиживая ночи, до 3-х, 4-х часов, колебалась и ставила себе вопрос: хорошо ли так усиленно, беспрерывно работать? Но оторваться от этой работы я не могла еще и потому, что перечитывать опять и опять сочинения Льва Николаевича мне доставляло большое наслаждение.

 Пишу Льву Николаевичу по этому поводу 25 февраля:

 "Моя жизнь течет все в том же мире -- "Войны и мира", в котором нахожу большое удовольствие... Как я была глупа, когда ты писал "Войну и мир", и как ты был умен! Как тонко-умно, именно гениально написана "Война и мир". Только одно: при чтении "Детства" я часто плакала, при "Семейном счастье" у меня в носу щипало, а в "Войне и мире" все время удивляешься, любуешься, в недоумении -- но не плачешь".

 В то время, как работала я, трудился, помогая мне, и Николай Николаевич Страхов. Он выправлял все сочинения и писал мне 2-го марта:

 "Очень радуюсь, что уже десять томов выправлено; теперь выправляю тот том, который будет по-вашему четвертым"...

 Между тем кончалось печатание нового, более изящного, девятого издания сочинений Льва Николаевича. Из двух типографий возили книги и поступили в продажу 16-го сентября. Это дело, на которое я положила много старания, было кончено. Издание было красивое, с портретами и иллюстрациями, на прекрасной бумаге и тщательно выправленное H. H. Страховым. Он писал мне по поводу этого издания 24 сентября: "При вашей энергии, мне думалось, Вы никак не воздержитесь, чтобы не похозяйничать по-своему. А между тем вы все сделали так, как я указывал. Очень я этому радуюсь! Я ведь старался сделать как можно лучше, с любовью работал над драгоценными сочинениями. Вы это поняли, вы это приняли, и я от всей души благодарю вас".

 Со стороны Страхова это был любезный и деликатный ответ на мою благодарность ему. Еще бы я его не слушалась! Я рада была такому умному руководителю.

 Издание это нравилось публике, хотя и было дорого. Послала я его и в разные редакции и получила от Л. Я. Гуревич такое письмо, в котором она между прочим пишет:

 "Ваша идея сделать при жизни такое издание со всеми этими портретами и снимками,-- глубоко поэтично. На этих томах чувствуется прикосновение любящей руки..."

 В Москве в то время жила сестра Льва Николаевича Марья Николаевна, с которой мы были очень близки и дружны всегда. Она приезжала в Москву для того, чтобы видать и говеть у батюшки о. Валентина (Амфитеатрова), которого она высоко чтила и любила. Он был священником одного из кремлевских соборов, кажется, Архангельского. Жила Машенька в гостинице "Петергоф" против Манежа. Я раз застала у нее о. Валентина и написала Льву Николаевичу свои впечатления:

 "У Машеньки застала приготовления к всенощной с о. Валентином. Я его видела, лицо хорошее, но глаза не глядят ни на кого, а через, и когда меня назвали, он так бегло и неохотно взглянул на меня, как будто он правилом себе поставил ни на кого на свете не глядеть".