Читаем Моя жизнь полностью

Помимо детских классов, мы с сестрой принимали учеников постарше, которых она обучала так называемым «светским танцам» – вальсу, мазурке, польке и т. д. И среди этих учеников было два молодых человека, один врач, другой аптекарь. Последний был изумительно красив и носил восхитительное имя Вернон. Мне было тогда одиннадцать лет, но выглядела я старше, так как зачесывала волосы вверх и носила длинные платья. Я записала в свой дневник, что безумно, страстно влюблена, и верила, будто так и есть. Догадывался ли Вернон об этом, мне неведомо. Тогда я была слишком застенчива, чтобы открыть свою страсть. Мы ходили на балы и танцы, где он танцевал почти все время со мной, а потом я сидела до зари, делясь со своим дневником потрясающими волнениями, которые испытала, «паря», как я выражалась, в его объятиях. Днем он работал в аптеке на главной улице, и я преодолевала порой по нескольку миль только для того, чтобы пройти мимо аптеки. Иногда мне удавалось собраться с духом, чтобы зайти и сказать: «Здравствуйте». Я также разузнала, где он снимает комнату, и часто убегала из дому по вечерам, чтобы посмотреть на свет в его окне. Эта страсть продолжалась два года, и мне казалось, будто я ужасно страдаю. В конце второго года он объявил о своей предстоящей женитьбе на молоденькой девушке из оклендского общества. Я излила свое отчаяние на страницы дневника. Помню день его свадьбы и чувства, которые испытала, когда увидела его идущим к алтарю с некрасивой девушкой в белой вуали. После этого я не видела его.

В последний раз, когда я танцевала в Сан-Франциско, в мою гримерную вошел мужчина с белыми как снег волосами, но моложавый и очень красивый. Я тотчас же узнала его. Это был Вернон. Я подумала, что по прошествии стольких лет могу рассказать ему о своей юношеской страстной любви. Я полагала, что это позабавит его, но он ужасно испугался и принялся говорить о своей жене, той некрасивой девушке, которая, оказывается, была еще жива и которую он по-прежнему любил. Какой простой может быть жизнь некоторых людей!

Это была моя первая любовь. Я была безумно влюблена и, полагаю, с тех пор никогда не переставала пребывать в состоянии подобной влюбленности. В настоящее время я постепенно выздоравливаю от последнего приступа, который оказался неистовым и бедственным. Я, если можно так выразиться, нахожусь в состоянии некоего выздоровительного антракта перед финальным актом. А может, представление окончено? Я могла бы опубликовать свою фотографию и спросить читателей, что они думают по этому поводу.

Под влиянием прочитанных книг я решила покинуть Сан-Франциско и уехать за границу. У меня возникла идея поехать с какой-нибудь большой театральной труппой. Как-то раз я отправилась к импресарио такой труппы, выступавшей с недельными гастролями в Сан-Франциско, и попросила позволения протанцевать перед ним. Испытание состоялось утром на большой темной пустой сцене. Моя мать аккомпанировала мне. Я танцевала в короткой белой тунике под фрагменты «Песен без слов» Мендельсона. Когда музыка смолкла, директор некоторое время хранил молчание, а затем, повернувшись к маме, сказал:

– Такое непригодно для театра, скорее подойдет для церкви. Я вам советую забрать свою девочку домой.

Разочарованная, но не убежденная, я стала строить новые планы отъезда. Я созвала семью на совет и в часовой речи постаралась убедить их, что жить в Сан-Франциско невозможно. Мама была немного ошеломлена, но готова следовать за мной куда угодно; и мы вдвоем выехали первыми, купив два билета до Чикаго. Сестра и братья оставались пока в Сан-Франциско, они должны были последовать за нами, когда я разбогатею и смогу обеспечивать семью.

Когда жарким июньским днем мы прибыли в Чикаго, с нами был маленький дорожный сундучок, кое-какие старомодные драгоценности моей бабушки и двадцать пять долларов. Я надеялась, что сразу же получу ангажемент и все будет чрезвычайно легко и просто. Но не тут-то было. Захватив свою короткую греческую тунику, я посетила всех импресарио, одного за другим, танцуя перед ними, но их мнения всегда совпадали с мнением первого. «Это восхитительно, – говорили они, – но не для театра».

Проходили недели, и наши деньги закончились, заклад бабушкиных драгоценностей дал нам немного. Произошло неизбежное – мы не смогли внести плату за комнату, все наши пожитки удержали, а мы однажды оказались на улице без гроша в кармане.