Читаем Моя жизнь полностью

После завтрака мы поболтали с Уином Полом, а затем направились на юго-запад, на встречу с Томом Кэмпбеллом, которого перевели в Арканзас из штата Миссисипи, где он проходил подготовку в Корпусе морской пехоты. После этого Уин Пол пригласил нас осмотреть резиденцию губернатора. Она произвела на нас большое впечатление, и я покидал ее с таким ощущением, словно соприкоснулся с важным периодом истории Арканзаса, а не побывал в здании, которому через десятилетие суждено будет стать моим домом на целых двенадцать лет.

Одиннадцатого января я вернулся в Англию тем же авиарейсом, что и Том Уильямсон, рассказавший мне, каково быть чернокожим в Америке. С нами летел и Фрэнк Аллер, переживший тяжелое испытание: отец-консерватор заставил его постричься. Однако сделал он это вовсе не для того, чтобы отправить Фрэнка на призывной пункт: короткая стрижка стала условием его присутствия дома в рождественские праздники. Когда я вернулся в Юнив, в пачке ожидавших меня писем лежало поразительное послание от моего старого друга, тоже баптиста, — рядового морской пехоты Берта Джеффриза. Выдержки из его ошеломляющего, отчаянного письма остались у меня в дневнике.

...Билл, я уже многое повидал и прошел через такое, чего не пожелает ни один человек в здравом уме. Здесь идет настоящая бойня. Человеческая жизнь ничего не стоит. Ужасно видеть, как твой друг, с которым ты живешь бок о бок, гибнет неизвестно за что. Особенно когда понимаешь, что легко мог оказаться на его месте.

Меня приставили к одному подполковнику, и я выполняю роль его телохранителя... 21 ноября нас направили в местечко, которое называется Винчестер. Когда мы выпрыгнули из вертолета, все — подполковник, я и еще два человека — стали осматривать местность... и там, в бункере, были два солдата из Северного Вьетнама, которые открыли огонь... Подполковника и двух наших ранило. Билл, в тот день я молился. К счастью, я оказался проворнее и достал тех вьетнамцев раньше, чем они меня. Тогда я в первый раз убил человека. Билл, ужасно сознавать, что ты отнял у кого-то жизнь. Это отвратительное чувство.

А потом начинаешь понимать, что с такой же легкостью жизнь могли отнять и у тебя.

На следующий день, 13 января, я отправился в Лондон на медкомиссию. Врач сказал, — а я записал это в своем дневнике, — что я «один из самых здоровых представителей западного мира, которого можно демонстрировать в медицинских колледжах, на выставках, в зоопарках, на карнавалах и в лагерях военной подготовки». 15 января я посмотрел пьесу «Неустойчивое равновесие» Эдуарда Олби, которая стала «моим вторым соприкосновением с сюрреализмом». Персонажи Олби заставляли зрителей «спросить себя, не рискуют ли они в один из своих последних дней проснуться с ощущением пустоты и страха». Лично я уже задавался этим вопросом.

Инаугурация президента Никсона состоялась 20 января. Его речь представляла собой попытку примирения, однако «меня не тронула эта проповедь старых святынь и добродетелей среднего класса. Именно они, как предполагалось, должны были разрешить наши проблемы с азиатами, чуждыми иудейско-христианских традиций; с коммунистами, которые не верят в Бога; с чернокожими, которых богобоязненные белые так часто притесняли, что между ними не осталось ничего общего; да еще с детьми, которые столько раз слышали фальшь в тех же проповедях с песнопениями и приплясываниями, что зачастую предпочитают наркотики откровенному самообману взрослых». По иронии судьбы, я и сам верил в христианские ценности и добродетели среднего класса, однако делал из них другие выводы. Я считал, что для того, чтобы последовательно проводить в жизнь наши религиозные и политические принципы, нужно было идти намного дальше, чем готов был сделать г-н Никсон.

То время, которое оставалось у меня в Англии, я решил посвятить своей собственной жизни. Я впервые посетил заседание дискуссионного общества Оксфордского университета, на котором был сделан вывод о том, что человек создал Бога по своему образу и подобию и результат его творения был «потенциально многообещающим, но слабо проработанным». Я съездил на север, в Манчестер, где наслаждался красотой английских сельских пейзажей, «похожих на лоскутное одеяло с их древними каменными стенами, сложенными без глины и цемента». В Манчестере состоялся семинар под названием «Плюрализм как концепция демократической теории», который показался мне довольно скучным. Я воспринял его лишь как еще одну попытку «объяснить более сложным (ну и, конечно, более многозначительным) способом то, что происходит на наших глазах... Думаю, все дело в том, что мне не хватает кругозора, концептуальных представлений о действительности, да и просто мозгов для общения с такими умниками».