Читаем Моя война полностью

Вечером проснулись голодные, как волки. Еле дождались, когда на дворе всё стихнет и все улягутся спать. Наконец мы осторожно начали спускаться. Глаза уже привыкли к темноте, и мы стали различать предметы. Исследуем помещение – окна внутрь двора, ворота открыты. Вот бетонные закрома. Что в них? Кислая капуста. Закромов несколько. Мы разгребаем верх и начинаем набивать желудки квашеной капустой. Она нам кажется самым лучшим из того, что мы когда-либо в своей жизни ели. Но всему есть предел, даже истощенный голодный человек без хлеба много ее не съест. В поисках хлеба выходим во двор, вдоль стен пробираемся к дому, где должны быть русские. Дверь – настежь и богатырский храп. Вместе с Алексеем заходим к братьям-славянам. Различаем стол, а на столе – большую банку повидла, и всё. Искать больше не решаемся, можем кого-нибудь разбудить. Берём повидло и уходим. Тут же, прямо руками, все четверо вычерпываем его. Подходим к воротам, они на крепких запорах, но деревянная рама ворот обшита досками только снаружи. Значит, с выходом вопрос решен – по поперечным брусьям, как по лестнице. Рядом с воротами – бидоны с молоком. Пьем его и вылезаем через ворота. Снова в путь. Никого не смущает сочетание молока и квашеной капусты. И желудки нас не подвели. Но не прошло и часа, как опять начал мучить голод. А тут еще снег с дождем. Настроение меняется, хочется в тепло. Барак военнопленных уже кажется раем, а литр баланды пределом мечты. Хоть просись обратно в лагерь!

Говорят и пишут, что воспоминания о еде еще больше обостряют голод, портят настроение, от чего действительность становится хуже. Неверно это. По-моему, такие воспоминания есть защитная реакция организма от быстрого наступления голодной смерти. Они вызывают положительные эмоции, отвлекают от голодной действительности и скрашивают ее. Неправда, что реакция на них обостряет голод – он и без того острый.

Дождь, снег, холод, голод. Не можем найти пищу, промокли насквозь, замёрзли, зубы выбивают дробь, а дело идет к рассвету. Прижавшись вплотную друг к другу, засыпаем в сене очередного сарая. Стемнело, но мы не торопились вылезать – крестьяне еще не спят. Перекурили (к счастью, табачок не намок), переобулись, бельишко вроде подсохло, и тихо покинули сеновал. Решили обойти всю деревню в поисках пищи и нашли подвал с окошком, хорошо забранным решёткой. Есть так хотелось, что мы вытащили кирпичи и вырвали решётку. Как оказалось, не зря. Коньяк, колбаса, хлеб. Быстро все уничтожили, кое-что прихватили с собой и двинулись сквозь пелену дождя. Куда? Думали, что на запад, а когда под рассвет стали искать место для ночлега, то оказались опять около сарая, где спали прошедшим днем. В нерешительности остановились. Но начинало светать. Мы хотели уже вновь забраться на насиженное место, как из дома вышел хозяин и направился в нашу сторону. Он нас еще не видел, да и шел, пригнув голову от дождя, но у страха глаза велики, и мы бросились бежать. Топот ног, очевидно, заставил его поднять голову, и вслед нам полетело что-то очень крепкое. Не только мы были напуганы, испугался и он.

Бежали мы полем, деревня скрылась из поля зрения, сараев нет, леса нет, а уже светло. Решили залезть в стог соломы. Подсаживая друг друга, забрались наверх и быстро начали зарываться вглубь. Но что там было! Сплошное месиво – просто жижа. Весь стог пропитан водой. Отступать некуда, и мы легли в это месиво, отдельно друг от друга. Спать никому не пришлось, ведь снизу была вода, а сверху лил дождь. Рядом со стогом была пешеходная тропа, по которой довольно часто проходили люди, и мы слышали весь день немецкую речь. Не только выглянуть, но и повернуться было опасно – ведь сразу зашевелится солома наверху стога, и нас могут обнаружить.

Полумертвые от холода, мы не сползли, а попадали сверху, когда сумерки только начали сгущаться. Пошли дальше. Разрывы в тучах помогли нам определить направление – теперь-то мы твердо знали, что идем на запад. Но настроение было неважное, хотя дождь прекратился. Мы были насквозь мокрые, и, как всегда, мучил голод.

Шли полем, не разбирая дороги. На ногах, как пудовые гири, висела глина, и вдруг – ручей. Что делать? Брода близко нет, и мы перешли его по пояс в воде. Холод жуткий. Вода ледяная, мы и сами как ледышки. Настроение наше, без того очень плохое, ухудшилось.

Кончилось поле. Мы стояли на опушке леса и не знали, как в него войти. Темнота была невообразимая, прямо-таки жуткая какая-то, липкая.